Чтение онлайн

«Умывальников начальник и мочалок командир» в эмирате — ну очень уважаемый человек!

Имя у нашего «мойдодыра» — простецкое. Абдулла. Так дедушку Аламуша звали. Так звали покойного владетеля Янина. Абдулла, зять Абдуллы. Вот тот больно трахнутый мальчишка, который где-то на поварне в пристройке валяется — внук нашего посла и эмиратского «мойдодыра». Единственный и сильно любимый.

Дочь Абдуллы, которая была женой Абдуллы… что-то я запутался в абдуллах… короче — померла. У внучка — один дедушка, у дедушки — единственный внучок. Который есть последний побег от славного семени, осиянного знаменем и напоенного светом… и дыр с пыром. Но чалма у дедушки — зелёная. Типа — хадж был.

Ну и ладно. Мне-то что с того? А то, что девка-полонянка, зная о великой взаимной привязанности деда и внука, и страдая от вида уныний и мучений невинного, но весьма благородного дитяти, кинулась к его дедушке, дабы просить… чтобы он попросил… чтобы, если на то будет милость русского господина…

Тут Николай останавливает перевод, возводит очи горе, шевелит губами, будто что-то считает, и, несколько удивлённо выдаёт:

— Как бы не тысячу. Гривен. Сразу. А вторую — потом. Или — две сразу? И ещё две… потом?!

Переводит на меня глаза и, не теряя выражения крайнего изумления, вопрошает:

— Охренеть, офигеть и уе… уелбантуриться! Как ты это делаешь?! Шитый фак!

— Не путай порядок: правильно — факеншит. Что я делаю «это»?

— Абдулла, который «мойдодыр», отдаст за своего любимого единственного внука всё, что у него есть! Ну, в разумных пределах. Ты поймал одного из самых богатых людей эмирата на единственный крючок, с которого он не сможет сорваться! Дороже для Абдуллы только Аллах, эмир и он сам. Ваня! Иван Акимыч! Господин! Владетель! Научи! Я тоже так хочу!

Во блин! А я знаю «как»? Я просто иду, смотрю, думаю. Я ж тогда вообще… Иду — руки за спину, променад на плезире. Смотрю — кошма сбилась. Думаю — «это ж-ж» — неспроста. А остальное они всё сами сделали! Они ж туда сами залезли!

Вот не надо на меня такими… верующими глазами смотреть! Я — не чудотворец! Николашка, отвернись! Вот… а то — мне стыдно. Будто обманываю кого…

Сходил, глянул на этого малька — Джафара. Лоб горячий, но уже не такой заё… заболевший. Велел помыть, чуток приодеть. А то у него до сих пор на щиколотках — обрывки шаровар болтаются.

Вышел во двор, тут с крыльца вываливается посол. В злобе и со свитой. Коней им — прямо к крыльцу. Вскакивают в сёдла и чуть не с места в галоп. И — по тормозам! В смысле — кони чуть не на дыбы встали. Вперёд не идут — я стою. Причём далеко и в стороне. Без всякого волшебства — с доброжелательной улыбкой на лице. И — со служаночкой вдоль боку. Девка ручки молитвенно сложила и смотрит на этого Абдуллу умоляюще.

— Кайда?

Это — не «когда», это — «где».

Девка кланяется непрерывно и лепечет быстренько, так, что я только через слово улавливаю: господин — тут (пальцем в меня ткнула), внук — там (тоже пальцем). И дальше что-то про милость Аллаха и надежду на великого, могучего, благородного, мудрого, сильного… Абдуллу.

Злость и тревога из взгляда посла ушли, разумность и… и хитрость — появились.

Махнул своему толмачу, чтобы тот подъехал.

— Э… почтенный. Многомудрый хаджи Абдулла, таштдар блистательнейшего и победоноснейшего эмира Ибрагима, да продолжаться его дни по воле Аллаха, хочет взглянуть на своего внука.

И? Я не слышу вопроса. Я не слышу предложения. Он чего-то хочет. Дальше что?

Стою-смотрю. Толмач начал, было, что-то дальше нести. Посол его остановил. Вздохнул и сам:

— Приведи. Джафар.

О! Хоть и тяжело, но по-русски может. Прав был Твен, когда говорил, что не пропадёт с голоду тот, кто умеет просить милостыню на языке туземцев. Сегодня в Янине туземцы — русские.

— Он — болен. Могу показать. Пойдёшь?

О-ох… Тут такая масса оттенков и смыслов… Самое простое: пеший на равных говорит с верховым, простолюдин — у меня весьма простое одеяние, с вельможей. Мальчишка — с умудрённым хаджи. Грабитель, захватчик — с представителем законной власти. И, конечно — спешиться… И — тревога за внука… И — статус посла в лагере врагов…

Сопровождающие посла суздальские бояре несколько задёргались. Потом… прямого запрета от князя нет. А при моей странной репутации… Послезали толпой с коней, повалили в подсобку при поварне.

Мальчишка… вид, конечно, простенький, но помытенький. Перепугался. Опять в слёзы. Увидал деда и в крик:

— Атасы! Атасы!

Но не тянется навстречу, наоборот — трясётся и в стенку вбивается.

— Так. А ну-ка выйдем-ка все отсюдова. Вышли! Быстренько! Дайте деду с внучком потолковать.

Кто-то из бояр начал, было, возражать. Но… Ванька — псих. Князей режет! Безбоязненно, безболезненно и… и безнаказанно.

Оно, конечно, непорядок — посла без присмотра оставить. А с другой стороны…

Кто-то сбегал к князьям. Донос — дело святое. Но крика не было. Народ как-то рассеялся. На жаре стоя преть… когда вон, под стенкой, в теньке и сесть удобно… Тут меня зовут. Из поварни.

Сидит на постели мальчишки этот Абдулла. С уже не дипломатически-озлобленным, а с нормальным человеческим выражением на лице. С сильно ошарашенным выражением. Насколько я в этой татарской мимике понимаю.

Я думал — он с главного начнёт. С «как бы унучека выкупить». Но — стереотип: прямо сразу о главном говорить нельзя. «Здоров ли твой скот» — неуместно. А о погоде — в таких условиях — глупо.

— Джафар сказал: ты… мен каланы алды… взял э… город.

— Да.

Преувеличение. Весьма. Но… объяснять про мега-телегу… на этом языке… слов не хватит.

— Джафар сказал: ты убил русский каназ.

— Да.

Не убивал я его! Он всё сделал сам! Но… опять же — воспроизвести кусок из нашего ночного разговора с Андреем по этой теме… с аргументами, уточнениями и нюансами… И ещё: у меня в основе — печенежский. А у него — булгарской. С мощной кыпчакской примесью. А это, по филологии, даже семейства разные.