Не проходите мимо. Роман-фельетон
Шрифт:
— Ваня, тебе вредно есть холодное. В этой книге, где двое лучше, чем трое…
— Выпьем по этому поводу!
— Я лично «за»!
— Не делайте мне больно, этот кусочек мой…
— Давайте споем что-нибудь избранное, любимое…
И кто-то затянул дребезжащим сопрано:
А жить уже осталось так немного-о-го…И нестройный хор голосов подхватил:
И на висках белеет седина…А между тем высокий противоположный берег жил своей жизнью, пел свои песни:
Чтобы тело и душа Были молоды, были молоды, были молоды, Ты не бойся ни жары и ни холода, Закаляйся, как сталь!Песня неслась над рекой, и ее подхватывали купальщики, болельщики, спортсмены. Белые пассажирские теплоходы и баржи с грузами для новых городов и больших строек, караваны плотов — все держались поближе к правому берегу, высокому и жизнерадостному, а на долю индивидуального песочка доставались только волны. Они били по купальне, раскачивали фанерный щит с надписью:
«ВПЛЫВ ПОСТОРОННИМ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ» — и заставляли тоскливо скрипеть доски помоста.
Фельетон восемнадцатый…Для потомков
ДНЕВНИК БОМАРШОВА-МЛАДШЕГО
25 июля
Я сам расскажу о папе и о себе.
Ах, как трудно будет писать историю литературы, если я не оставлю потомству хотя бы частицу известных мне фактов! Этого, с необходимой для грядущих биографов ясностью, нельзя сделать ни в драме, ни в комедии… Поэтому я решил, что пьес писать не стоит. Буду, как Гоголь, — сожгу те три акта, которые мною уже созданы!
«Камин горит. Огнем охвачены, в последний раз вспыхнули слова любви…»
Отныне я буду творить дневник. Он ляжет в основу будущих мемуаров. Конечно, кое-что потом придется сократить и отредактировать: некоторых тонкостей широкая публика все равно не оценит. Мемуары о Дормидонте Бомаршове наверняка купит литмузей, копию можно будет по сходной цене уступить областной библиотеке, третий экземпляр спокойно продается в очередной том «Литературного наследства». Ведь недаром же папу называют повсеместно «руководящим», «ведущим» и «возглавляющим»…
26 июля
Ha днях к нам на виллу приезжал критик Петросянкин — тот самый, который пишет только о папе. Он оригинал: всем головным уборам предпочитает обыкновенный картуз. Мы его так и зовем — «наш картузианец».
Я спросил его:
— Почему у нас нет хотя бы таких поэтов, как Пушкин?
— Много причин. Но основная — то, что старые классики писали не с помощью пишмашинок, а гусиными перьями. Это их приближало к природе.
Я думаю, что Петросянкин прав. Есть особая романтика в птичьем пере! Но гусь в наше время стал грубопрозаической птицей. Сразу вспоминаются всякие птицефермы, инкубаторы, аксельраторы, дегенераторы… Я буду писать пером лебедя! Это экзотично и оригинально! Лебедь как-то соответствует складу моей души. Я — человек с нюансами!
29 июля
Сегодня папе пришла в голову гениальная метафора. Он принимал ванну и читал Лермонтова без отрыва от процедур. На каждой строчке папа приговаривал:
— Так, так, так! Божественно! Феноменально! Почти как я!
И вдруг закричал: «Эврика!» Это означает — ему явилась эпохальная мысль.
Но пока я бегал за бумагой и пером, папа эту мысль забыл.
Поэтому весь остальной день папа не мог творить очередного бессмертного шедевра.
Папа пребывал в плохом настроении, и это ударило меня по карману; ведь сегодня был выплатной день. Вместо обычных двух тысяч я получил только полторы!
Решил расстаться с Люкой. Разве у нее фигура? Междометие какое-то! Как в Доме моделей демонстрируют на ней новые фасоны платьев — непонятно! На нее только тулупы можно надевать, да и то с башлыками!
Познакомился с Кукой.
Моя машина на ремонте, и нам пришлось бродить по городу пешком… Я боялся расстроить нервную систему: на каждом шагу попадались знакомые, и я даже ни разу не смог поцеловать любимую девушку. Что делать? До темноты еще далеко!
Я нашел гениальный выход: мы поехали на вокзал. Там на перроне все время чмокаются то прибывающие с встречающими, то отбывающие с провожающими. Мы растворились в толпе целующихся.
1 августа
«Всех великих людей сначала не признавали, но я не великий человек и предпочитаю, чтобы меня признали сразу».
Не помню, кто так выразился, но эта мысль мне все чаще приходит в голову. Тем более, что у меня масса данных для великого человека. Мир еще узнает меня как жизнеописателя папы!
О папе напишу я. Это уже ясно. Но кто напишет обо мне?
Во избежание литературоведческих кривотолков я решил сделать это лично.
Я родился на нашей вилле, в интеллигентной писательской среде. Папа мой к этому времени уже написал две пьесы и заканчивал третью — из иностранно-зарубежной жизни. Поэтому меня назвали Альбертом и стали учить игре на рояле.
Ко времени моего поступления в школу папа уже был крупным общественно-литературным деятелем областного масштаба, автором «Старого звона», по отзывам прессы, выдающегося произведения драматургии.
Когда я перешел в пятый класс, папу избрали членом бюро Красногорского отделения Союза писателей. К концу моего учебного года папа создал литературный альманах «Красногорск» и напечатал в нем шесть статей из цикла «Как я работаю над своими произведениями».
В седьмом классе я уже сделался сыном председателя областного отделения Союза писателей. И вообще 1945 год запомнился мне на всю жизнь: папа купил машину, которой впоследствии суждено было стать моею.
Когда я перешел в девятый класс, у папы прибавилось работы: он стал членом худсовета театра.