Не погаси огонь...
Шрифт:
В черной карете, зажатый меж двумя унтерами и уперев колени в третьего, сидевшего напротив, эскортируемый нарядом конных жандармов, Камо возвращался в больницу. Полдневное солнце раскалило черную крышу кареты. Один из охранников не выдержал, чуть отодвинул шторку. Мерно дыша, будто бы погрузившись в дремоту, покачиваясь на жесткой скамье, Камо повернул лицо к окну и наблюдал сквозь полуприкрытые веки: «Верийский спуск… Сейчас свернем на мост…» Ободья колес загрохотали по деревянному настилу. За перилами была видна мутно-желтая вода с несущимися по ней щепками. Песчаные берега обнажились, отступили от поросших кустарником откосов. «Сейчас свернем направо…»
В трех сотнях шагов от Верийского моста вдоль Куры тянулись строения Михайловской больницы, слившиеся одно с другим и образующие как бы крепостную стену красного замшелого кирпича, прорезанную глубокими окнами в решетках. Уродливое разноэтажное здание будто вросло в скалу на самом берегу реки.
Карета свернула с набережной. Слева вплотную – грубо слепленная кирпичная стена высотой сажени в полторы, огораживающая больничный двор.
Часовой вышел из будки, заглянул в окно кареты. Железные ворота отворились. Позади лязгнули затворы. Жандармский эскорт остался за оградой больницы.
У дверей психиатрического отделения унтеры вывели арестанта и сопроводили на второй этаж. Дежурный надзиратель выдал конвоирам расписку о приемке.
Дверь камеры-одиночки закрылась.
«Снова отсрочка…» Обессиленный, Камо опустился на койку.
Русанов слышал и видел все, что происходило в зале суда – он стоял у приоткрытой двери пустовавшей комнаты присяжных.
Сцена с щеглом показалась ему мистификацией, фраза о кандалах для птицы – вполне здравомыслящей, а слова о дьячке и рынке вполне могли быть рассчитаны на то, чтобы вывести генерала из себя. Председательствующий оказался не на высоте.
Прокурор палаты согласился со следователем:
– Ему бы на плацу командовать. Что скажут в Питере, как объяснить наместнику?.. Буду ходатайствовать о замене председательствующего. Дело это нужно завершить в ближайшее время.
– Я не исключаю возможностей каких-либо происшествий, – сказал Русанов. – Посему прошу вас, ваше высокоблагородие, потребовать у полицмейстера усиленного окарауливания Тер-Петросяна.
– Непременно, – согласился прокурор.
В тот же день у здания психиатрического отделения появились дополнительные посты городовых. Один – у входных дверей, ведущих во двор больницы, другой – в переулке за стеной, огораживающей двор, третий – под окном камеры Тер-Петросяна. Полицмейстер хотел поставить пост и в коридоре отделения, у самой камеры арестанта, но старший ординатор отделения статский советник Орбели решительно воспротивился, заявив, что присутствие полицейских будет пагубно влиять на психику остальных душевнобольных. К тому же в отделении помимо городового и без того имеются полицейские надзиратели и иные служители.
Был назначен также ночной пост со стороны набережной Куры, куда выходили окна больничного коридора, комнаты надзирателей, умывальни и клозета. На день этот пост снимался – наружная стена больницы была как на ладони перед всем городом.
Надо было мотивированно оформить задержку с судебным разбирательством, чтобы оправдать себя в глазах наместника. Русанов приехал в больницу, попросил дать новое заключение о состоянии арестованного.
– Оно неизменно, – перелистал «скорбные листы» ординатор и написал:
«Семен Аршаков Тер-Петросян страдает умственным расстройством в форме истерического психоза, переходящего в слабоумие в степени, исключающей возможности понимать свойства и значение совершенного им деяния и руководить своими поступками».
– Перед словом «страдает» вставьте «в настоящее время». Благодарю вас.
«Отсрочка…» Сколько же таких отсрочек даст ему судьба? Наступает предел. Стоит сорваться на секунду – и все… Русанов не верит. Жандармы только и ждут момента, чтобы расправиться… Остается единственное и сколько раз испытанное: побег. Двойные запоры? Двойные решетки? Охрана внутри и снаружи?.. Все равно – бежать!..
Камо приглядывался к надзирателям. Один – ретивый служака, медаль «За усердие». Другой – сволочь. Маленькая обезьянья голова со срезанным затылком вдавлена в могучие плечи. Сиплый голос. Больных норовит кулаком. Третьего надзирателя не поймешь… А вот четвертый, Иван Брагин, вроде бы совестливый. Бывает, что и доброе слово кинет. Не уворовывает от скудной тюремной пайки. Рискнуть? Ничего иного не остается: без помощников ему не обойтись…
Уборку в камерах проводили те же надзиратели. Камо выбрал момент, когда в коридоре никого не было, спросил Брагина:
– Как дела, служивый?
Иван удивился: сумасшедший говорит как нормальный человек.
– Не бойся. Я псих не для всех.
– Тоска, – признался Брагин. – А чего поделаешь? В деревне куда хужей – голодуха…
– Отнесешь в город записку? – Камо понизил голос до шепота. – Тебе хорошо заплатят. Только дай бумагу и карандаш.
На том единственном свидании с младшей сестрой Арусяк, задавая, казалось бы, бессмысленные вопросы, ввергшие ее в такое отчаяние, он выведал самое главное: старшая сестра Джавоир, связанная с подпольным партийным комитетом, – на свободе и по-прежнему живет в тифлисском районе Сололаки. С ней и надо установить связь. А если Брагин донесет?.. Такое на себя напущу, решат: выдумал, негодяй, чтобы выслужиться.
Надзиратель колебался.
– Просто сестрам приветы. Они думают, что я совсем того… – Камо покрутил пальцем у виска. – За радость и накормят и одарят!
Брагин вымел камеру, вышел. Вернулся, сунул листок и карандаш.
Нужно, чтобы товарищи на воле поняли: он здоров. Об остальном они догадаются сами. Камо вывел несколько слов по-грузински. Если и перехватят записку по дороге – слабая улика.
– Вот. Отнесешь в Сололаки, Экзархская улица, угловой дом, пятый номер. Спросишь Джавоир Тер-Петросян, запомнишь? Повтори, дорогой, очень прошу.
Надзиратель повторил.
– Молодец, спасибо от всей души! – И громко, на все отделение: – Ай, молодец, Петька! Глядите, прилетел мой Петька! Генерала-судью съел, косточки выплюнул – и прилетел!
И правда, сквозь решетки раскрытого окна в камеру влетел однолапый щегол.
В следующее дежурство Брагин протянул Камо ответную записку. Джавоир посылала брату тысячи поцелуев.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Впервые за все эти изнурительные месяцы Александр Александрович Красильников пребывал в отличном настроении: наконец-то план осуществляется и директор будет доволен!