Не под пустым небом
Шрифт:
– Как это?
– А так. Ехали однажды с Олей, моей двоюродной сестрой на трамвае, мы с ней одногодки и всегда очень дружили. И вот, в трамвае какой-то выпивший парень стал к ней приставать. Я так психанул, прямо кровь в голову ударила, стало жарко… А тут как раз остановка. Я его, этого парня, сгрёб в охапку – и выкинул в открывшиеся двери. А сам грохнулся без сознания… Вот комедия! И ещё случай был: на танцах, повздорили с одним парнем, говорю: давай выйдем во двор, разберёмся. Вышли – и ничего не помню. То же самое. Так психанул, что потерял сознание. А когда Милочка была маленькая и плохо ела, я её уговаривал, уговаривал, а она всё отнекивалась, капризничала, и тут мне кровь в голову ударила, и я так грохнул кулаком по столу, что проломил в нём дыру!
– Ну, папочка, ты у меня герой! Прямо Илья Муромец! Мужика, как котёнка выкинуть из трамвая, а ведь мужик-то что-то весил! Стол проломить кулаком, а ведь он был не картонный!
– Вот, ты смеёшься, а у меня всю жизнь проблемы с этим моим свойством. Это у меня – от отца. Он такой же вспыльчивый. Дочки меня даже побаиваются из-за этого…
– Но я-то не боюсь!
– Да, с тобой у нас всё по-другому. Не представляю, чтобы я мог на тебя кричать.
Отец говорит:
– Но всё равно никто не знает толком, отчего сердце вдруг разрушается. В моём случае вроде всё ясно: тосковал, курил, лагерь, сумасшедшая, хоть и любимая, работа… А вот рядом со мной лежит Юрис. Да, этот рыжий, что вышел сейчас в коридор… Он лесник. Всю жизнь в лесу, на природе. Никогда не курил. Женат на любимой женщине. Два сына-близнеца, прекрасные мальчуганы. И – тот же результат, что и у меня: совершенно разрушенное сердце. Отчего?… Одному Богу известно.
Приступ начинался всегда неожиданно. Вот только что мы разговаривали, смеялись… Было так хорошо… И вот он уже лежит белый, как полотно, с испариной на лбу… И я бегу по длинному коридору в сестринскую…
…А после укола сижу рядом, держу его за руку, молюсь про себя, молюсь неистово… И вижу, как лёгкий румянец возвращается на его худые щёки… И он с усилием открывает свои синие глаза… с усилием улыбается:
– Отпустило… Всё хорошо, доця…
И так – три, четыре, пять раз на день.
И каждый приступ может оказаться последним…
А между приступами – счастье. Счастье взахлёб! Нам так много ещё нужно сказать друг другу!
Кстати: многие в отделении думают, что мы – брат и сестра. Даже соседи по палате. Слишком молодо отец выглядит, чтобы иметь такую взрослую дочь.
И мне приятно: пусть думают, что мы брат и сестра.
Оказывается, у меня так много родни! И в Киеве, и во Львове…
Отец говорит:
– Прабабушка твоя жила в Киеве и похоронена там, на Байковом кладбище. Моя бабушка по маме. Марфа. А её родная сестра, между прочим, была замужем за писателем Гончаровым.
– За каким Гончаровым? За тем, который «Обломова» написал?
– За тем самым.
– Выходит, он нам родственник?
– Не кровный, но родственник. Жаль только, у них детей не было. А ещё в Киеве живёт брат моего отца, дядя Георгий.
– А я была прошлым летом в Киеве и гуляла по Байковому кладбищу, и не знала, что меня туда привело! И во Львове была и не знала, что там есть дома, в которые можно зайти…
Так вот отчего меня так тянуло бродить по старым киевским улочкам, и по львовским! Там ходили мои предки, там и сейчас ходят мои близкие и дальние родственники… Может, даст Бог, когда-нибудь познакомлюсь и с ними?
Отец говорит:
– Бабушка Нюра и дедушка Митя передают тебе привет. Я вчера звонил вечером из ординаторской в Одессу. Жене. И родители там были. Они ждут нас. Ведь мы поедем в Одессу вместе? – спрашивает отец.
– После того, как поживём в Юрмале, – напоминаю я ему.
– А как же твоя майская сессия?
– Я уже послала в институт телеграмму, что задерживаюсь.
– Вот как?
– Ничего страшного, сдам экзамены потом. А тебе после операции не надо так резко менять климат. И долгий переезд тоже ни к чему. Тебе надо будет вначале окрепнуть.
– Слушаюсь и повинуюсь! – говорит он, и его синие глаза смеются.
…По утрам – солнце, по вечерам – метель… Метель жаворонков…
По утрам я жарю картошку «соломкой», как он любит, покупаю солёные огурцы – на маленьком рынке, когда пересаживаюсь с трамвая на троллейбус, и еду в клинику Страдыня…
Ему надоела больничная еда, он любит жареную картошку, и я доставляю ему это удовольствие. Ему и себе. Это так приятно: жарить по утрам картошку для папы…
Каждый день мы путешествуем с отцом в прошлое…
И в тех краях, куда мы отправляемся, то он проводник, то я…
И то прошлое, которое мы прожили врозь, мы теперь проживаем вместе…
Я нашла чудесный маленький домик в Дубултах. Недалеко от моря и недалеко от храма. Предварительно договорилась с милыми хозяевами. В эту пору легко найти жильё, курортный сезон ещё не настал. Правда, я плохо себе представляю, чем мы будем платить, но сейчас не тревожусь на эту тему. Что-нибудь придумается!
Главное, чтобы поскорее сделали операцию.
Зачем-то заставили перед операцией залечивать зубы. Я вожу отца к стоматологу в соседнее отделение.
Ему выдали толстый больничный халат. Медленно-медленно бредём мы по дорожкам старого больничного парка, от корпуса к корпусу… лёгкие снежинки порхают в воздухе, ласкают лицо… Он держит меня за руку, как когда-то в Оренбурге… Нет, это я держу его за руку. Мы поменялись ролями. Ему трудно идти, и он держится за мою руку.
– Обопрись покрепче, – говорю я. – Я сильная.