Не под пустым небом
Шрифт:
Каптерев вернулся из Крыма, и я вернулась домой, на улицу Лавочкина.
Ранний вечер. Я дома одна. Звонит телефон. Фёдор.
– Нам надо поговорить, – говорит он своим мрачным голосом, от которого у меня всегда в районе солнечного сплетения происходит какое-то неприятное залипание.
– Я слушаю тебя.
– Нет. Это не телефонный разговор.
– Хорошо. Придёшь – поговорим.
– Нет. Дома мы говорить не будем.
– А где же тогда?
– Приезжай на Динамо. Прямо сейчас. Выйдешь из последнего вагона. Я буду там ждать тебя.
… Мы ходили по скверу, кругами, и он говорил мне:
– Ты должна, в конце концов, оставить нашу семью в покое.
– Ты хочешь сказать, что я должна уйти от вас?
– Я думал, ты давно догадаешься сделать это.
– Куда же я пойду?
– Меня это не интересует.
– Тогда давай разменивать квартиру.
– А… вот что у тебя на уме!
– Да нет у меня этого на уме. И никогда не было. Но мне же надо где-то жить. Не на улице ведь!
– Сама соображай, где тебе жить.
– И всё-таки. Ведь в той квартире, где мы сейчас все живём, и которую мы когда-то получили на всю нашу семью, там ведь есть и мои квадратные метры.
– Запомни: никаких твоих метров там нет! И ничего твоего там нет!
– Как же так?
– А вот так! Я так сказал.
– Но ведь это нечестно…
– Нечестно?! – заорал он. – А честно вести себя так, как ты себя ведёшь?! Сколько ты нам уже крови попортила?!
– Господи, да что я делаю-то плохого?
– И ты ещё будешь спрашивать?! – прошипел он. – А кто крестик на шею нацепил?
– Это моё личное дело.
– Нет, это не только твоё дело! Ты когда-нибудь о нас с матерью подумала? О том, чем нам могут вылезти твои игры с религией?
– Это не игры!
– Игры – не игры… Ну, послушай! что ты за человек такой? Почему ты всегда идёшь не в ногу со всеми?
– Как хочу – так и иду. Моя жизнь. Как хочу – так её и живу. По-моему, правильно.
– Значит, ты одна правильно, а все остальные – неправильно?
– Я так не сказала.
– Но ведь так получается! Если ты правильно, значит, все остальные неправильно? Все идут не в ногу, одна ты в ногу?!
– Да что ты заладил: в ногу, не в ногу… Мы же не в армии, чтобы в ногу ходить.
– Короче: я тебе всё сказал. Я не хочу иметь неприятности из-за тебя. Можешь жить, как хочешь. Но – не в моём доме…
Могла ли я предположить тогда, что пройдут годы (немногим больше двадцати), и Фёдор сам пойдёт креститься!
Но до тех времён ещё надо было дожить…
Я поехала к Неструевой.
– Всё, Танюша, папаша меня выгнал!
– Как выгнал?
– Открытым текстом. Послал на все четыре стороны.
– Живи у меня. Какие проблемы?
Через несколько дней позвонила мама:
– Я нашла тебе комнату, – сказала она.
– Какую комнату? Зачем? Я живу у подруги, всё хорошо.
– Но ты же не можешь вечно жить у подруги.
– Она меня пока не гонит.
Мама заплакала:
– Если ты не поселишься в этой комнате, я буду чувствовать свою вину. А так мне хотя бы легче, что я сняла тебе комнату.
– У меня нет денег, чтобы платить за комнату.
– Я сама буду платить за неё. Прошу тебя, не отказывайся. Конечно, Фёдор – чудовище, но я не могу его переделать, он такой…
– Да, он такой.
– А комнатка не так далеко от нас, на автобусе минут пятнадцать. Будете видеться с Маришкой, а то она по тебе скучает…
Ну, на Маришке я сломалась, конечно.
– Ладно, поеду в эту комнату…
Поселяюсь у клоповой бабульки.
Я её сразу так окрестила для себя – «клоповая бабуля».
Тихая улочка. Старый трёхэтажный дом, насквозь гнилой. Хозяйка в платочке и замызганном фартуке. Большая комната, выгоревший матерчатый пыльный абажур над круглым столом, покрытым плюшевой, полуистлевшей скатертью… Железная кровать с отсыревшей периной, на которую страшно ложиться. Сплю, не снимая верхней одежды, прямо на покрывале, укрываюсь своим пальто. Комната большая, квартира тихая, кроме нас с бабулей, здесь никого. Но уж очень пахнет клопами! Не знаю, почему я решила, что это именно запах клопов, но он, запах этой комнаты, был такой мерзкий, что я выдержала только неделю. Здесь невозможно было ни есть, ни спать, ни заниматься.
Всё, не могу больше! Ухожу!
Возвращаюсь к Неструевой.
У Каптеревых.
Сегодня вечером должна прийти поэтесса Алла Беридзе, Людмила Фёдоровна её любит и жалеет. Алла такая странная, болезненная, неопределённого возраста, бледная, как мел, женщина, с прозрачно-зелёными глазами, похожая на инопланетянку, и стихи у неё непонятные, но завораживающие.
И она пришла. Но не одна. С ней была женщина средних лет, крашеная блондинка, с малиновым румянцем и с ярко нарисованным сиреневым ртом. А ещё у неё были хищные ноздри. Эти неприятно подрагивающие ноздри (как будто она постоянно принюхивалась к чему-то) и этот ядовито-сиреневый рот мне сразу страшно не понравились. Алла представила её как скульпторшу и поэтессу. Алла со своим бескровным и безвольным лицом и её приятельница «кровь с молоком» смотрелись как два антипода. Как будто именно эта скульпторша и выпила из Аллы все соки… Неплохая парочка для какого-нибудь фильма ужасов…
Сидели, пили чай, женщина с сиреневым ртом рассказывала, как она лепила всяких знаменитостей. И при жизни они ей позировали, и посмертные маски с них снимала. Потом Алла попросила её почитать стихи. Стихи были неплохие, любовная лирика, посвящённая Пастернаку. Но в стихах было то, что называют «цветаевщиной». А потом, как-то ни с того, ни с сего, эта женщина устроила нам с Людмилой Фёдоровной почти допрос: давно ли мы были в храме, и сколько времени назад последний раз исповедовались и причащались? Услышав, что Людмила Фёдоровна делала это очень давно, а я так вообще ещё ни разу в жизни, новая знакомая страшно взволновалась и стала отчитывать нас, как школьниц, к тому же, не делая разницы между мной и Людмилой Фёдоровной, которая была значительно старше её. Но она как-то сразу взяла учительский тон.