Чтение онлайн

Спустя два дня

Я опять сидела на кухне у бабушки. То есть у дяди Володи. Он обедал, а я ждала, когда он уже всё доест и расскажет новости. У него непреложное правило: когда он ест, он глух и нем.

Бабушка и передо мной поставила тарелку с борщом, но мне кусок в горло не лез. Все эти два дня я ходила как сомнамбула. Ни живая, ни мертвая. Бабушка пыталась меня как-то расшевелить (я это время оставалась у них), норовила покормить меня, занять хоть чем-то, но я слонялась как тень и потихоньку загибалась.

— Ты должна взять себя в руки! — внушала она. — Живи и радуйся жизни. Все невзгоды пройдут, всё наладится.

— Бабушка, ничего уже не наладится. Ты не понимаешь, что я наделала. Я чуть не убила маму человека, которого люблю, — изнемогала я. — И это никак не исправить. Я даже ничем помочь не могу.

Лешу за эти два дня я видела всего раз. Он практически дежурил там, возле реанимации. Я бы с радостью тоже дежурила, что угодно делала бы: ухаживала бы за Надеждой Ивановной, мыла полы, меняла судно, всё, что нужно. Но посторонних туда не пускали. А я посторонняя. Такой я себя теперь и чувствовала. Чужой, лишней, виноватой. Преступницей.

Леша меня прямо ни в чем не обвинял, и слова не сказал. Но мне и не нужны были слова, его отчуждение ощущалось даже на расстоянии.

— Зоя, — наконец покончив с обедом, тяжело вздохнул дядя Володя. — Утешить мне тебя нечем. Состояние у нее крайне тяжелое. Можно сказать, критическое. Переломы ребер, шейки бедра и открытая черепно-мозговая травма, это самое плохое. К себе я ее забрать не могу, да и нет в этом никакого смысла. Ей нужна операция, но здесь у нас такие не делают. Надо везти хотя бы в Иркутск, в областную. Там и оснащение, и нейрохирурги есть квалифицированные. Правда сейчас ее везти нельзя. Надо, чтобы состояние стабилизировалось. Ну и это всё, конечно, стоит немалых денег.

— Сколько? — выпалила я.

Дядя Володя назвал примерную сумму, и я судорожно сглотнула.

— Сколько? — переспросила я глухо.

Он повторил.

— И это только сама операция. А ей уже сейчас нужны препараты для поддержания. Я достал, сколько смог, передал туда, но этого не хватит. Знаешь ведь, нас теперь снабжают очень плохо. А в третьей больнице дела, думаю, обстоят еще хуже.

Обреченно простонав, я закрыла лицо руками.

— Ну что ты так пугаешь бедную девочку? — шепотом заворчала бабушка. — Она и так ходит как в воду опущенная.

— Ну а что? Говорю, как есть. Зоя, ты же можешь у Паши попросить. Он наверняка даст. Я, к сожалению, не могу помочь, дачу вон по маминой просьбе купил, все наши сбережения спустили на нее, еще и в долги влез... Но для твоего отца это ведь не проблема.

С начала сентября погода резко испортилась. Зарядили дожди, стало холодно. Но я все равно каждый день с утра до вечера пропадала в огороде. Убирала урожай. Это единственное, чем я могла себя занять. И единственное, что могла сделать полезного. Тем более Леше теперь было не до урожая. Он и в Березниках не появлялся. Искал деньги.

Всё, что сказал дядя Володя, подтвердил и лечащий врач Надежды Ивановны. Нужны деньги, большие деньги. И где их взять я просто ума не приложу. Я бы пошла к отцу на поклон, даже не вспомнила бы ни про какую гордость. Умоляла бы его помочь, обещала бы всё, что угодно. Но бабушка тогда решила сама ему позвонить.

Папа даже слушать не стал. Сказал, что сильно занят, потом перезвонит и бросил трубку. Но и он не перезвонил, и Лёша прямо взбеленился, когда я только заикнулась, что можно попросить у отца.

— Нет! — отрезал он жестко. — Не вздумай даже. Сам буду искать.

Первым делом Леша хотел продать телевизор, но не получилось. В поселке все сидят без денег. Правда, Коле удалось продать свою корову. И все, что выручил, он отдал Леше, но этого было так мало....

Сейчас они с Колей подрядились делать ремонт в коттедже под Железногорском какому-то новому русскому. Тот обещал за скорость заплатить побольше, поэтому они оба вкалывают там без продыху, света белого не видя. Эту халтурку тоже нашел Коля и пообещал часть заработанного отдать на лечение Надежды Ивановны.

Лешу я видела всего дважды с того дня, как Надежда Ивановна упала в погреб. Оба раз в больнице, и оба раза он так со мной держался, что внутри всё леденело. Не смотрел на меня, сторонился, говорил сквозь зубы.

Хотя я полностью понимаю его. Он вправе ненавидеть меня за то, что я сделала. Но мне так от этого плохо, просто невыразимо. Я тоскую по нему, каждый час, каждую минуту. Копаюсь в стылой, мокрой земле, а сама реву, вспоминая, как мы с ним летом дурачились на этом же огороде, как он улыбался мне, обнимал, подхватывал на руки, кружил, как целовал меня под дождем, собирал губами капли с моего лица.

Сердце рвется от этих воспоминаний. А ночами… ночами я просто вою в голос.

Я не знаю, когда он сюда вернется. И не знаю, простит ли меня когда-нибудь....

В поселке о случившемся узнали быстро. Может, от фельдшера, может, еще как-то. Сплетни здесь вообще распространяются как пожар.

Я мало с кем общаюсь, редко из дома выхожу, потому и не сразу заметила, что на меня стали косо поглядывать. А даже когда заметила не придала особого значения. Пока однажды не зашла в магазин и не услышала, как меня обсуждали.

— А мне эта городская пигалица сразу не понравилась. Говорила я и Надежде, и Лешке, что они с ней еще хлебнут горя, — рассказывала Тамара продавщице и еще двум женщинам. — Так они меня не слушали. Ну и вот, пожалуйста…

— Да, горе-то какое. Жалко и Надю, и Алёшу. Неужто она специально?

— Да конечно! — воскликнула Тамара. — Нет, ну а какой дурак оставляет погреб открытым? Она что, умственно отсталая? Нет! Надежда хвасталась, что она с золотой медалью школу закончила.

— Да, да, точно! Тоже помню про медаль.