Чтение онлайн

— Что я, сам себе паразит? — ответил Леха. — Я сам себе не паразит. И никто себе не паразит. Избу новую обещал, как женюсь. Телку, считай, выделил. Да по мелочи не обделяет…

И его, Иванова, тоже поначалу задабривал Подшивалов, когда почуял, откуда проклюнуться может беда.

Раскинув умом, Иванов все же наметил, кого привлечь в союзники. Набралось человек восемь, которые не испугаются открытого боя.

— Вот, вот, — одобрил Никаноров соображения Иванова. — Так и действуй, Васильич. Чтобы не один ты, а коллектив выступил.

Дарья подала чай в белых фарфоровых кружках, чинно поставленных на блюдца, пшеничные пироги с морковью, творожные шаньги, прозрачно-тягучий мед в алюминиевой миске. И все приговаривала:

— Да вы кушайте на здоровьичко. У нас не то что в городе, свое, не покупное.

Потом Никаноров снова заговорил об их давней военной жизни, вспомнил какого-то Котенева из штаба полка, которого Иванов забыл намертво. Оказалось, этот Котенев и подпортил все дело с орденом для Иванова.

— Бог с ним, — махнул рукой Иванов, опять устремивший внутрь себя страдальческий взгляд. Что-то снова заболело-закололо у него в животе. — Не в могилу же с собой ордена-то брать, — закончил он невесело.

— Вообще-то оно так, — согласился Никаноров, но тут же возразил: — А все-таки орден и получить приятно, и в праздник надеть. Мы с тобой как-никак заслужили!

Дарья постелила чистые простыни, принесла стеганое одеяло на оранжевой подкладке:

— Отдыхайте. Тут вам покойно будет.

Никаноров вышел на крыльцо. Было темно, тихо, деревня спала. В освещенное окно бились ночные бабочки, пахло молодой травой, вздыхавшей в хлеву коровой. Подумалось: напиши он вот так — «пахло вздыхавшей коровой», — Гребцов непременно вычеркнет да еще назидательно скажет: вздохи запаха не имеют. А вот пахнет же!..

Никаноров глядел на далеко открытое звездное небо и в этой первозданной тишине ощутил вдруг смутное беспокойство. Не лучше ли сразу взяться за помощь Иванову?

Если бы Никаноров мог знать, чем окончится вся эта история, он, безусловно, поступил бы так, как подсказывал внутренний голос. Но, убедив себя, что выход найден самый правильный, вернулся в избу.

Утром Никаноров уехал. Из райкома пришел за ним «газик», Дарья уже у машины подала ему холщовый узелок. Там оказалась двухлитровая банка меду, пшеничные с черемухой пироги, еще теплые.

— Вот, гостинцы деревенские дочкам.

— Да бог с вами, Дарья Матвеевна. Зачем?

— Полагается на дорожку. По сибирскому обычаю.

— Ну, спасибо. Огромное вам спасибо. А ты, Васильич, действуй, как условились. Обо всем напиши! Буду ждать.

«Газик» тронулся. Никаноров помахал рукой Ивановым и стал смотреть на привычно летящую очередную свою дорогу, на степь с березовыми сквозными перелесками и возникавшими внезапно голубыми разливами озер, где точками виднелись дикие утки.

Вопреки наказу Никанорова, действовать Иванову не пришлось очень долго. Утром так схватило, так стало припекать огнем внутри, что не смог подняться. Дарья побежала за фельдшерицей. Та пощупала живот, похмыкала, дала от боли успокоительные таблетки, сказала — надо срочно в больницу.

— Да что с ним, что? — допытывалась Дарья.

— Без рентгена трудно сказать. Грыжа по всем симптомам. Оперировать надо. Впрочем… Не исключена возможность и другого заболевания.

Пока Иванов лечился в больницах — сначала в районе, потом в областном городе, потом снова в районе, Никаноров занимался своей обычной работой.

Вернувшись в редакцию, он сразу пошел докладывать о поездке Гребцову. Вместе учились они когда-то не только на одном курсе, а даже в одной группе. Но был Геннадий Гребцов моложе Никанорова лет на шесть, в университет он поступил сразу после школы. Когда студенты-фронтовики вспоминали былые походы, такие юнцы, как Гребцов, слушали с откровенной завистью, донимали смешными вопросами. Время это отодвинулось почти двумя десятилетиями, промелькнувшими для Никанорова, как два месяца, в беспрестанных командировках.

Гребцов же, кончив университет, остался в аспирантуре, с блеском защитил диссертацию о революционных публицистах XIX века и долго потом работал в научно-теоретическом журнале. Года два назад стал там заместителем главного редактора, а недавно опять пошел на повышение — в их газету.

Встретились они как старые товарищи, обрадовались, что вместе будут работать. В обращении Гребцов остался по-студенчески прост и уважение газетчиков завоевал быстро. Правда, некоторые говорили, что Геннадий Гребцов, хотя и умница и свойский парень, но все же теоретик. И жизнь страны видит не своими глазами, а «через второе отражение».

Действительно, Гребцов никогда не мчался по срочному заданию куда-нибудь в Мирный или на Усть-Илим; не встречал рассветы на паромных переправах среди колхозного и командировочного люда; не ночевал в переполненных районных гостиницах; его не качали морские волны на рыболовных траулерах, не носили вертолеты над хребтами Якутии в дальние геологические партии.

И все же получалось так, что Гребцов знал многие вопросы, освещаемые газетой, едва ли не лучше всех. Ежедневно просматривал он кипу газет и журналов, дотошно выспрашивал спецкоров — что видели они в командировках, в кабинете его стояли всевозможные словари от медицинского до музыкального. Никаноров, как многие, не понимал, зачем Гребцов, неплохо владея английским и французским, изучает еще испанский. И уж совсем непонятно было, когда находит он время работать над докторской диссертацией.

— Как думаешь выступать? — спросил он, выслушав Никанорова.

— Резко критическая корреспонденция. Строк на сто пятьдесят — двести. — Никаноров нарочно умолчал о письме.

— Не пойдет!.. — отрезал Гребцов.

— Почему же? Опубликуем коллективное письмо колхозников, — бросил он свой главный козырь. — И тут же дадим корреспонденцию…

Никаноров до предела напрягся, готовясь к отражению нового удара. Однако удара не последовало. Наоборот, он услышал такое, чему не сразу поверил.