Чтение онлайн

По тем ведь и дорого слово, что из него рождается дело. Герою-рассказчику предстоит убедиться в этом, когда летнее безводье тяжко ляжет новой напастью на бедняков и толпа истомленных жаждой людей — «без жертвоприношений, с пустыми ведрами» — подступит к дому ишана. «Всегда, сколько я помню себя, — вспоминает Назиркул тот знойный день, — закрытая калитка в доме мусульманина была священным рубежом, переступать который не смел никто. Отворявший со насильно не мог надеяться на снисхождение или прощение, хозяин имел право убить незваного гостя. И вот священный рубеж одолевали с громким шумом жаждущие. Поело каждого залпа кулаков я закрывал глаза, боясь небесной кары. Мне чудилось, что в следующее мгновение загремит гром или ударит молния и испепелит все вокруг. Но гром не гремел и молния не сверкала. Звучали лишь удары кулаков». Так вспыхивает в Джизаке первая искра бунта, которой суждено разгореться жарким пламенем восстания.

Назир Сафаров не первым повествует о драматической эпопее 1916 года, грозно прокатившегося гулом народных волнений по всему тогдашнему Туркестану. Царский указ о мобилизации населения на тыловые работы, принятый в нарушение прежних обещаний и обязательств, всколыхнул степь. Об этом рассказано и в ранней повести Мухтара Ауэзова «Лихая година», и в позднейшей трилогии Абдижамила Нурпеисова «Кровь и пот». Восставшему Джизаку посвящена одна из новеллистических глав романа Аскада Мухтара «Чинара». Отличительное своеобразие романа «Навруз» — в документальной достоверности свидетельств, которые сохранила намять непосредственного очевидца событий. И что из того, если очевидцу было немногим больше десяти лет, — и его сердце окрылила недолгая победа, и на его плечи легли роковые испытания, выпавшие джизакцам после поражения.

Поистине вещие слова произносит однажды отец героя-повествователя: «Пусть хоть одни день люди живут с крыльями, один день летают». Хотя сказано так о весеннем празднике Навруз, мы можем отнести это и к дням восстания, ознаменовавшимся высоким подъемом социально-классового самосознания, революционного духа людей, едино душно вставших на защиту своих попранных прав. Ничто не в силах «остановить человека, который вместе с народом поднимается на борьбу. Это его дело. Он с сердцем советуется…».

Когда Назиркул впервые услышал слово «свобода», он смутно представил ее себе «ветром, несущимся над полем, над маковками деревьев, над всем миром. Или горным потоком, низвергающимся с высот. Или вольно парящим в небе орлом». Свобода, пришедшая в Джизак, выглядела куда прозаичней. Полуденное солнце палило в небе, нещадно выжигая землю. Воздух дрожал, словно от напряжения, и даль колебалась. Черно-синие тени, острые и короткие, вдавливались в белую пыль и казались подпорками степ и дувалов. «Джизак больше походил на осажденный город, чем на восставший». По местная власть была уничтожена. Народ стал хозяином и города, и уезда. «Понимали ли джизакцы, что осуществлено ими за эти несколько часов восстания? Уезд без правителей, без ненавистных мингбаши и наместников генерал-губернатора!»

То был день надежд, сменившийся днем проклятий, и «великий урожай несчастий» предрекла ночь между ними. Царские пушки, нацеленные на город, грозят уничтожить «гнездо повстанцев». Слово «смерть» так часто витает в воздухе, что уже не вызывает «боли и страха». И тщетно недоумевает Назиркул, шагая в толпе, которую солдаты-каратели гонят на базарную площадь: «Надо кричать, просить милости, наконец, броситься на солдат — их не так уж много — и спасти себя борьбой. Зачем так робко подчиняться силе? Зачем умирать?»

Па высоком трагедийном накале выписаны сцены на площади. Многотысячная толпа изнемогает от жажды под палящим солнцем, и никто не имеет права перешагнуть за степу солдатских штыков. Вплоть до беременной женщины, чей «страшный крик пронесся по площади. Крик обезумевшей от боли матери. Ее надо было вынести куда-то с глаз людей, помочь принять ребенка. Женщины, подняв руки, стали умолять офицера выпустить се. Он ответил руганью… Мать билась у самого Края площади. Туда она переползла с помощью соседок. Воль и стыд толкали ее на роковой поступок. Женщина пала к ногам солдата. Солдат стоял с винтовкой наизготовку, преграждая путь. И вдруг отступил. Молча отступил. Сделал он всего один шаг. Но все поняли, что стоил он ему многого… Измученные и разгневанные джизакцы благодарно вздохнули. Их тронул поступок солдата. И тут же ужаснулись. К солдату подбежал офицер, отнял винтовку и стал бить по лицу нарушившего приказ…»

Не меньшего трагизма достигают и сцены выселения опальных джизакцев «в безводные степи Учтена», где нм грозила смерть от жажды и голода. И кто знает, чем кончилась бы их одиссея под ураганными суховеями, если б в то именно дни, когда «страх перед голодом охватил всех», в степной дали не замаячил караван верблюдов. Он вез мясо и зерно. «Слух, который разносится по степи, подобно ветру», дошел до дальних казахских аулов, поведал о горе изгнанников. А «кто лучше казаха знает, что такое голод и что такое жажда?» Не только человек человеку приходит на помощь, но и парод народу. Так получает свою художественную реализацию в идеях и образах романа основополагающая ленинская мысль о двух нациях и каждой нации классово-антагонистического общества.

Две России открывает для себя и взрослеющий Назиркул подобно тому, как различает два лагеря среди соотечественников-узбеков. По воле России самодержавной родной Джизак встречает «всемилостивейше прощенных» повстанцев пылью и пеплом. «Первыми звуками, которые родились и городе после месяца безмолвия, были стоны и вопли женщин, павших на камни своих жилищ». Новые мингбаши и элликбаши взяли в руки «плеть и палку». Цветущий городской сад на кургане превращается в «холм скорби», где вершатся смертные казни над «зачинщиками бунта». Восстановлены и списки призывников-мардикеров, из-за мобилизации которых вспыхнуло восстание.

Россия революционная раздвигает границы мира, еще недавно простиравшегося до близлежащих холмов. После февраля 1917 года она освобождает из тюрем уцелевших смертников, а затем возвращает и мардикеров. Не все они «умели толком поведать джизакцам о пережитом. Побыли и такие, что увидели, кроме заснеженного леса и дымного барака, настоящую Россию, русских рабочих, борющихся с царизмом, и передавали увиденное своим землякам», вселяя веру в великую силу сплочения и единства. «Ветер России» — так названа одна из финальных глав первой книги романа — приносит Джизаку новый день надежд, который приходит со звучными словами «да здравствует» и «товарищ», с красным полотнищем флага, плывущим над махаллями города. «Внутри у меня все тропотало от волнения и восторга. Что-то великое и тревожное, еще по осознанное юным сердцем, раскрывалось передо мной, оно звало и пугало. Я не знал, способен ли принять это великое и тревожное. По когда мардикеры четким шагом двинулись по улице, двинулись к дому правителя, я пошел следом. Пошел за красным флагом…»

Пошел, «не ведая, конечно, что это дорога моей жизни», — добавляет Пдзир Сафаров во второй книге романа. Первоначально она называлась «Белые аисты юности моей», в последующих изданиях — «Время белых аистов». Такая переакцентовка названия представляется закономерной: не просто о себе, но о себе во времени и о времени в себе повествует писатель. Вспоминая свою юность, совпавшую с юностью «нового мира», рожденного в «вихре Октября», который смел «все тяжелое и горестное», он пропускает через нес эпоху, равно отпечатавшуюся и в судьбе человеческой, и в судьбе народной.