Наваждение
Шрифт:
Когда она вышла из комнаты, то одна из горничных сообщила ей, что завтрак готов. Она провела Ники в солнечную комнату, окна которой выходили на бассейн; там на боковых столиках стояли тарелки со свежими фруктами, различными сортами сыра, кувшинами с соком, холодными закусками и копченой рыбой. В центре стоял круглый мраморный стол, сервированный на одну персону — прекрасный фарфор, серебро, хрусталь. Горничная спросила, будет ли она есть хлопья с молоком или же закажет что-нибудь горячее.
— Нет, нет, спасибо, — сказала Ники. При виде такого изобилия еды она почувствовала, что аппетит у нее не только не разыгрался, но, наоборот, исчезает. Она съела кусочек дыни, а официант-мужчина, которого она еще здесь не видела, подал ей кофе.
Когда она кончила завтракать, в комнату вошел шофер, встречавший ее накануне.
— Мисс Хайленд приказала отвезти вас куда пожелаете.
Он говорил по-английски с сильным акцентом, но вполне сносно, во всяком случае лучше, чем показалось Ники накануне.
— Спасибо, — сказала она. — Я поезжу по городу сама.
— Простите, синьорита, но это сложно. В Лос-Анджелесе без машины нельзя.
— Ну ладно, — уступила она. Кроме того, она подумала, что будет неплохо, если с ней окажется человек, знающий город, который сможет предложить ей маршрут поинтереснее.
Шофер представился как Панчо, а затем спросил, хочет ли она ехать в открытом автомобиле, как вчера, или закрытом лимузине, а может быть, «феррари»?
Ники лишь засмеялась, услышав о таком богатом выборе.
— Я люблю солнышко, Панчо. Пусть это будет вчерашняя машина…
Пока она ехала в открытом «бентли» в сторону города, Ники объяснила шоферу, что в Лос-Анджелесе впервые, ничего о нем не знает и хочет, чтобы он показал ей город, как показал бы его собственной сестре. Он провез ее мимо нескольких съемочных площадок — и новых, и старых, через территорию университета Лос-Анджелеса, затем к карьерам Ла Бриа, где были найдены останки динозавров, затем вдоль побережья в сторону Малибу, мимо домов кинозвезд.
Наконец, когда дело уже двигалось к обеду, шофер предложил отвезти ее в «Венецию».
— Там любят бывать молодые люди вроде вас… Там много художников, много магазинчиков, но они не такие дорогие, как в Беверли-Хиллз.
— Прекрасно, поедем, — согласилась Ники. Когда они свернули в сторону от моря, Панчо позволил себе немного разговориться. Он рассказал ей, что вырос в страшной бедности в мексиканской деревушке, несколько лет тому назад нелегально пересек границу и оказался в Калифорнии, рассказал, как попал на работу к Пеппер:
— Тогда я работал судомойкой, но услышал от одной девушки о мисс Пеппер, что она хорошо платит и что любит, когда у нее работают молодые и красивые. Я и пошел. Она и правда хорошо платит, и работа не трудная. И я не возражаю против некоторых дополнительных обязанностей, когда ей этого надо…
— Дополнительных обязанностей? — спросила Ники. — О чем вы?
Пока «бентли» мчался по шоссе, шофер довольно свободно разговаривал с ней, даже рассказал Ники о том, что живет здесь нелегально. Но тут он немного притормозил и внимательно посмотрел на нее. Вместо ответа он вдруг спросил:
— Мисс Пеппер называет вас сестрой. Но вы так непохожи… Невозможно поверить.
— У нас разные матери, и выросли мы отдельно. Вчера я впервые познакомилась с Пеппер.
— Она хорошая женщина, — сказал Панчо. Я рад, что работаю на нее. — Затем он включил радио. — Вы какую музыку любите?
— Все равно, — рассеянно ответила Ники. Она почувствовала, что здесь что-то не так. Панчо не хотел больше разговаривать с ней на тему о работе. Это было совершенно очевидно. Но почему? И что это за «дополнительные обязанности», которые Пеппер просит его выполнять?
Когда они приехали в «Венецию», Ники сразу же поняла, что побродить здесь будет интересно. Стало ясно, почему это место было названо так же, как прославленный итальянский город: множество каналов с переброшенными через них легкими мостиками пересекали центр городка. Вдоль побережья стояли старинного вида дома с лепниной и арками.
Она не стала возражать, когда Панчо припарковал машину неподалеку от набережной и предложил ей прогуляться одной.
— Я заеду за вами прямо сюда часика через два…
Ники показалось, что у Панчо были еще какие-то свои дела. Она согласилась, и они договорились встретиться на этом же месте через три часа. Обрадованная тем, что может немного пройтись и размять ноги, Ники прогулялась вдоль пляжа, где множество молодых и красивых юношей и девушек играли и волейбол, работали на тренажерах или просто загорали. Прошлась по набережной, где раскатывала на скейт-бортах молодежь в бикини и плавках, и сидели лицом к морю художники-акварелисты. Потом остановилась у небольшого киоска, чтобы купить несколько открыток для Хелен, Лаци, Герти и Блейк. Там же она выбрала несколько сувениров: для Хелен — большую ракушку, разрисованную светящимися красками, такими же не правдоподобными, как и сама Калифорния, а для Блейк футболку с надписью «Жизнь — это пляж».
Прогуливаясь по аллее, она вдруг обратила внимание на огромную черно-белую эффектную фотографию в витрине какого-то выставочного зала. На фотографии был изображен мужчина в черной форме эсэсовца, нежно прижимающий к себе очаровательную маленькую девочку и наблюдающий за тем, как группа немецких солдат помогает погрузиться в машину семье с ребятишками. Надпись под фотографией гласила: «Берлин, 1937». Ники сразу же вошла в этот зал.
Стены небольшого выставочного зала были увешаны в основном черно-белыми фотографиями — такими же драматическими, как и тот период, который был запечатлен на них. Они рассказывали о стране, шагающей от поражения к агрессии — в дыму фабричных труб, под свастикой, печать которой лежала на точеных лицах молодых мужчин и женщин «арийского» происхождения. Ники почувствовала, как участился ее пульс, когда она увидела сначала одну, потом еще одну фотографию Олимпиады 1936 года, дискобол с напрягшимися мускулами, бегун в последнем рывке перед финишем. Когда она подошла к фотографиям пловцов, то почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки, хотя было совсем не холодно.