Чтение онлайн

– Не с того конца ты к этой проблеме подходишь. Выходит, колхоз надо на мелкие куски дробить, да? Тогда зачем его создавали?

– А ты считаешь, правильно, что создавали? Мы с тобой в институте изучали историю. На лозунгах в Октябрьскую революцию было вроде написано: «Землю – крестьянам», так? А тринадцать лет спустя ту землю отобрали.

– Ну, знаешь, Бобров! Не отобрали, а объединили. Сделали из «моего» «наше». Теперь во всех программных документах записано: «Колхоз – школа коммунизма для крестьянства».

– Это ты смещаешь акценты, Егор Васильевич! Из «моего» не «наше» сделали, а «ничьё». Теперь за землю никто не несёт ответственность. А насчёт «школы» ещё поспорить надо. Ведь в любой школе учиться надо, а мы себя наукой не утруждаем, шпарим прописными буквами высокие слова, в их смысл не вникаем.

Егор поднялся из-за стола, подошёл к окну, платком вытер вспотевшее стекло, и в кабинете посветлело.

– Ладно, Евгений Иванович, – сказал, повернувшись, миролюбиво Дунаев, – так мы долго будем спорить. Теоретики из нас хреновые, да и не надо нам теорией заниматься. Есть кому на этом деле зубы ломать. Давай так поступим – пусть Плахов начинает работать, а мы на заседании правления всё обсудим, всё-таки коллективный разум – он сильнее.

– Ну ладно, – махнул рукой Бобров, – поживём – увидим. Только у меня ещё один документ есть – записки Белова.

– Что, тот уже в мемуары кинулся? – хохотнул Дунаев. – Узнаю брата Васю! Только две недели на пенсии, а уже строчить начал! Так скоро и на анонимки перейдёт, у них так, у пенсионеров. Сразу на эпистолярный жанр перекидываются.

– Да нет, – Бобров с озабоченным видом посмотрел на председателя. – Эти записки – не эпистолярный жанр и не анонимки, а интересные рассуждения о земле нашей.

– А-а, тогда понятно… – опять хохотнул Дунаев. – Как же, как же, он мне про эти свои бредовые идеи рассказывал. Он так и старика Докучаева цитирует, и Вильямса вспоминает. Так?

– Так… Но дело не в цитатах. Белов о земле тревожится.

– Он лучше бы о себе беспокоился, – внешне сокрушённо промолвил Дунаев, – здоровье у него не богатырское.

Дунаев походил по кабинету, припадая на левую ногу, открыл форточку, высунул руку на улицу.

– Мжит дождичек, – довольно засмеялся Дунаев. – Вот кто заглавный для нашей пашни. А эти бредни оставь, я их почитаю. Глядишь, может быть, поумнею, – и с вызовом посмотрел на Боброва. – А теперь давай о наших делах поговорим, о севе и прочем.

Бобров рассказал о последних новостях, о проверке техники, о своём споре с Мишкой Приставкиным, но Егор, усевшись опять к столу, казался равнодушным. Весёлое настроение источилось без остатка. В такт словам тихо постукивал он пальцами по стеклу, и Евгений Иванович понял – далеко где-то сейчас Дунаев, незримо в другом месте присутствует.

А Дунаев и в самом деле вспомнил сейчас Елену, и ему опять захотелось в её тихую уютную квартиру. Там сладко спалось бы под монотонный шелест дождя за окном, и не надо выслушивать эти новаторские, будь они неладны, идеи Боброва, будто один он такой умный со своими Беловым и Плаховым. Ладно, Белов – тот мечтатель тихий, всю жизнь голову под рукой прячет, Плахов – рвач порядочный, выгоду копит, а Евгений Иванович, Женька Бобров, чего в эту компанию затесался? Может быть, потому что семьи нет? Скучно в пустой квартире, когда постель холодная, да? Ему вот такую, как Елена, она бы его грусть разогнала…

Хорошую идею ему сегодня Кузьмин подбросил о Елене. Всё-таки, что ни говори, головастый мужик Михаил Степанович, развеселил на целый день. «А не устроить ли Елену Алексеевну врачом в наш профилакторий?» – вот такой вопросец подбросил, а сам в глаза впился, как пиявка, на лице блуждающая улыбка тенью проплывает. А может быть, ему Елена эту идею подкинула? Она тоже хитростью не обижена. Но, как бы там ни было, мысль эта верная, не надо будет ему душой терзаться, искать повода для поездок в городок. В Осиновом Кусту найти время для встречи проще.

…Бобров замолк, уставился на Дунаева. Наверное, странным казался Евгению Ивановичу он в этот день, да чёрт с ним. Не дано, видимо, Женьке испытать такую радость, такое возвышающее чувство. Вон даже родная жена его бросила, как ненужный крапивный листок, вот он и болтается, неприкаянный, всякие идеи подбрасывает. И про Мишку Приставкина с раздражением говорил, наверное, потому, что Мишка на земле твёрдо стоит, дело своё делает, а мелких придирок не терпит, себя как личность ценит. Сказать, что ли, сейчас об этом Боброву или его самолюбие пощадить?

Но, наверное, Бобров и сам неловкое положение понял, со стула поднялся, пошёл, покачиваясь, к двери, касаясь грязным плащом знамён, тех всяких «переходящих» и «на вечное хранение», которыми колхоз «Восход» благодаря его, Дунаева, стараниям отмечен. Это – как зарубка на память, как реликвия его усилий, а не разных там Беловых и Плаховых.

У двери Бобров обернулся, растянул губы:

– Забыл спросить, Егор Васильевич! Договорился я со школьниками Пастуший овраг облесить. Поддерживаешь?

– Поддерживать, Евгений Иванович, можно того, кто падает, – засмеялся Егор, – а ты вон сам на ногах…

– Я серьёзно спрашиваю.

– Поддерживаю, поддерживаю, – махнул рукой Дунаев и как-то отрешённо посмотрел на главного агронома, отчего стало на душе у Боброва холодно и пусто, будто в погребе.

Дожди зарядили на неделю, мелкие, похожие на осенние, точно пропущенные через сито, но огорчений Боброву они не доставляли. Нет ценней весеннего дождя, а такие тихие, тёплые растворяют землю в творог, наполняют её, кормилицу, богатырской силой.

С утра он отправился за околицу. Верхом на Воронке объезжал поля, и весенний стылый воздух раздувал, как кузнечные мехи, его грудь, пьянил запахом отходившей земли.

В Пастушьем логу улеглось половодье, только резвился ещё тонкий ручеёк среди осевших размытых глыб, а на буграх уже вспенилась зелёным фонтаном бурная зелень. Если бы не дождь, можно было приглашать ребят. Благо уже готов посадочный материал, его стараниями завезён из лесхоза. Два раза звонила Лариса, спрашивала о начале работе. Евгений Иванович про себя улыбался, удивляясь её нетерпению, но посылать ребят в поле по такой грязи было бы безумием. Даже у него за полдня плащ насквозь пропитывался дождём, бугрился на спине горбом, как у верблюда.