Наследство
Шрифт:
Егор рюмку поднял:
– Ну, с полем, Сергей Прокофьевич!
– Рано вроде? – засмеялся Безукладов.
– Нисколько не рано. – Егор поперхнулся, дыхание стало шумным. – Люблю я охоту, Сергей Прокофьевич! Кажется, нервы отдыхают…
Он выпил, подмигнул Боброву:
– Да не журись, Женя, у нас только или больные, или сквалыги не пьют…
– Ну, ищу добровольцев на первый пар, – сказал Безукладов, потянулся.
Они ушли в баню вдвоём с Егором, и Бобров даже обрадовался этому – то ли от выпитого, то ли от долгого утомительного дня захотелось свернуться в комочек вот на этом мягком ковре. Болели ноги от непривычки к верховой езде, а в ушах звенел весёлый перезвон полевых птах, обогретых первым солнечным теплом.
Он уснул прямо в кресле, спал ровно и сладко, как дитя, и вернувшиеся из бани Безукладов и Егор аккуратно перетащили его в дальнюю комнату, уложили на диван. Бобров с трудом разодрал глаза, встрепенулся испуганной птицей – неудобно было, но Безукладов шепнул: «Ты отдыхай, отдыхай», и Евгений Иванович, стащив с себя одежду, снова брякнулся на мягкое притягивающее ложе.
Проснулся Бобров от резкого толчка в спину. Ещё осоловелыми глазами обвёл комнату, и узнав Дунаева, спустил ноги на тёплый ворс ковра.
– Ну и спишь ты, как медведь в берлоге, – засмеялся Дунаев. – А охотничью заповедь знаешь?
– Какую? – тужим, заспанным голосом спросил Бобров.
– На охоту, говорят мужики, не на работу, надо без будильника вставать…
Опоясанный ремнём и патронташем, в дверях стоял Безукладов. Розовое лицо, седые волосы разлетелись в стороны, радостное оживление было понятно и объяснимо Боброву, но сегодня предстоящая охота не вселяла в него чувства наслаждения. Евгений Иванович не мог объяснить, что с ним происходит. Ведь раньше каждый день на охоте – это открытие ясного утра, щемящего лёгкого воздуха, посвиста стремительного лета.
Бобров медленно натягивал одежду, и Дунаев не выдержал, протопал из комнаты и уже на пороге крикнул:
– Догоняй!
Бобров долго не мог найти зачехлённого ружья, сапоги не лезли на ноги, и вышел он на улицу со значительным опозданием. В высоких соснах ещё держалась темнота, и только кусочек неба светился между вершинами. Безукладов и председатель стояли недалеко от дома, им что-то громко объяснял Кузьмин. Его голос показался Боброву противным, и он остановился. А может быть, эта горечь, неприятие сегодняшней охоты идут от неожиданной встречи с Кузьминым? Бобров не любил этого человека, и годы не остудили холодную ярость в душе. И пусть Егор вчера о нём хорошо говорил, защищал, видимо, долго ещё не исчезнет ощущение брезгливости от встречи с ним. А как может быть иначе? Высокая нравственность всегда была присуща деревенскому человеку, деревня – колыбель её и храм, а какую нравственность несут такие люди, как Кузьмин?
– Извиняет тебя, Евгений Иванович, – пошутил Безукладов, когда подошёл Бобров – только запоздавший рассвет. В другое время уже ушли бы. Правда, Михаил Степанович?
Бобров ждал, что ответит Кузьмин, но тот долго молчал, потом сказал пугливо:
– Да, сегодня, Сергей Прокофьевич, заря поздняя будет.
Дунаев оживился:
– Чего же ты нам голову морочил, Степаныч? В таком случае можно и глаз навести…
– А это что такое? – спросил Бобров.
– Сейчас узнаешь. Как, Сергей Прокофьевич, нет возражений?
– Действуй!
Дунаев толкнул Кузьмина, и тот резко побежал в дом. Вернулся от оттуда с бутылкой, закуской.
– Ну, за удачную охоту! – Дунаев лихо опрокинул стакан, подождал, пока выпьет Безукладов, и уставился на Боброва. Тот даже в неразвеявшейся темноте почувствовал на себе этот пристальный взгляд.
– Я не могу, – ответил Бобров. Ему и в самом деле противно было пить сейчас, этим тёплым утром, портить настроение.
– А ты через «не могу» попробуй, – оживлённо шепнул Кузьмин. Себе он набулькал в стакан, плеснул водку в рот, закрутил головой, закашлялся. Потом, уже отдышавшись, с ехидцей поддел: – Брезгуешь компанией, Евгений Иванович! Святое правило есть: дают – бери, бьют – беги.
– При чём тут это правило? – спросил Бобров.
– А при том, Евгений Иванович, – Кузьмин заговорил прямо-таки менторским тоном, – что за компанию святой удавился. А ты вроде цену себе набиваешь. Пускай, дескать, другие пьют, а я умный, стакан в карман, как фигу, спрячу. Нехорошо при Сергее Прокофьевиче такой фокус демонстрировать.
– Да не показываю я ничего, – Бобров почувствовал, что начинает закипать, но старался себя сдержать.
– Ладно, Кузьмин, заткнись, – сказал Дунаев. – Не хочет пить – пусть не пьёт. Не упрашивай…
Безукладов словно ждал этих слов, скомандовал:
– А ну давай по второй! Самое милое дело на воздушке выпить.
Заторопился в дом Кузьмин, и Дунаев, глядя ему вслед, сказал:
– Шустрый мужик! А ведь под шестьдесят…
У Боброва заклокотало что-то в глубине, забурлило, как бурлит вода в котелке, хотелось сказать, что за человек Кузьмин, чего он стоит, но сдержался. Не следует этого делать сейчас. Во имя дружбы с Егором…
Загремел стаканами Кузьмин, притащивший бутылку и тарелки. Бобров отошёл в сторону поближе к берегу.
– Снова компанию ломаешь! – крикнул Кузьмин, но Бобров ничего не ответил.
«Ну и на том спасибо, а то, какой-то пир во время чумы получается», – подумал он. И что это за манера – по поводу и без повода греметь стаканами? Вот и Егор частенько мочит ус в вине. Видел Евгений, как болезненно кривились губы у Ларисы, когда в первый день ночевал он у Дунаевых.
При воспоминании о Ларисе Бобров улыбнулся какой-то мученической улыбкой. Колдовское наваждение прямо. Кажется, давно умерло чувство, присыпалось толстым слоем времени, а вот встретились, и снова в душе вспыхнула теплота.
Кажется, мужики закончили трапезу, зачавкала грязь под ногами. Да и пора, тени деревьев потоньшели, прогал неба над головой увеличился, стал сквозным.
Кузьмин шёл первым, говорил хрипло:
– Королевская охота должна быть, Сергей Прокофьевич! Утки сегодня ужас много и пролётной, и нашей. В каждом кусту гнездовье. А кряковые, я вам скажу, как соловьи заливаются.
Поравнявшись с Бобровым, Кузьмин, не останавливаясь, прохрипел:
– А самую лучшую вот соседу подарю. Не забыл, Евгений Иванович, что раньше в соседях были? А то, смотрю, ты всё ртом кривишься…