Наследство
Шрифт:
Когда скрипнула дверь в мастерскую и на пороге показался Степан, Евгений Иванович словно вынырнул из этого сказочного мира, непонимающе уставился на друга: что стряслось?
А тот тихо сказал:
– Пошли.
– Куда?
– На собрание. Народ требует…
Бобров всё никак не мог понять, чего хочет от него Степан.
– Какой народ?
– Наш, колхозный. В председатели тебя избирать будут…
Они шли по улице, и в голове Боброва билась одна мысль: зачем ему это нужно? Кажется, все страсти уже улеглись, и в доме с приходом Ларисы тишина и спокойствие…
– А люди? – спросил Степан и даже замедлил свой стремительный шаг. – О них ты подумал?..
Домой Евгений Иванович с Шаховым возвращались уже под вечер. Шли молча, каждый по-своему переживая и осмысливая события сегодняшнего дня. Бобров вздыхал и чувствовал, как щёки у него покалывает от жара – всё никак не мог побороть волнение, овладевшее им с первых минут, когда вступил в зал. Робкие хлопки заставили вздрогнуть. Хлопали женщины в передних рядах, и Бобров даже удивился: не всех узнал он за год, а вот его, вишь ты, признали, оказывается, за своего.
Перерыв долго не кончался, и Бобров, усевшись рядом со Степаном, представил, как раздражённо меряет сейчас шагами комнату за сценой Дунаев: наверняка готов на колени стать, но не допустить его к власти. А может, оно и к лучшему? Не честолюбив Бобров, не рвётся в председатели.
Тягучим был перерыв, и когда на сцену вышли Дунаев с Фокиным, понял по их лицам Бобров – будет бой. И действительно, сразу начал выступать Приставкин, долго рассказывал, какой хороший человек Стрекалов, и не удержался, лягнул Боброва: вспомнил тот давний случай на севе.
Евгений Иванович почувствовал, что сейчас обрушится на его голову шквал всяких помоев. Ведь не случайно был объявлен перерыв, Дунаев наверняка успел поработать среди своих приближённых. И вдруг в Боброве проснулся какой-то спортивный азарт, возникло желание схлестнуться с Дунаевым, и это желание росло и крепло вместе с нарастающим шумом в зале. Говорили пока те, из обоймы Дунаева, но люди их не особо слушали, и Степан довольно толкал Боброва в бок.
Наконец и Плахов не выдержал, сорвался с места и гулко протопал к трибуне.
– Вот тут прозвучало, – усмехнулся Степан, – что я не колхозник. Правильно, а по чьей вине? По моей? Нет, товарищи, дорогие, это случилось потому, что я не исполнил прихоть председателя. И единственный, кто меня поддержал – Евгений Иванович Бобров. Да, я не скрываю, что он товарищ мой давний, но я знаю твёрдо и думаю, что и люди убедились: Бобров любит землю, ценит их труд. Так что же нам ещё надо?
– Голосуй, хватит! – выкрикнули из зала.
Дунаев вздрогнул, покосился на Фокина, но тот сидел, опустив голову, и молчал.
– Ну что, голосовать будем? – снова крикнул кто-то.
– Да! – И люди оживились, словно на них пахнуло свежим ветерком.
– Голосовать будем по порядку! – вскочил Фокин, испуганно глядя в зал. – Как известно, товарищи, первой была названа кандидатура Стрекалова…
– За Боброва давай!..
Фокин назвал первой всё-таки фамилию Стрекалова, однако, увидев лишь несколько робко поднятых рук, не стал даже их считать, предложил голосовать за Боброва. И когда взметнулся лес рук, он первым захлопал в ладоши, приглашая Боброва на сцену. Сунул потную ладонь Дунаев, зло пробурчал: «Повезло тебе, Бобров…»
Около дома Евгений Иванович остановился, предложил Степану:
– Зайдём?
– Нет, Женя, в другой раз. Тебе сейчас с семьёй побыть надо.
– Ладно, тогда один вопрос: а Степан Плахов, случаем, не желает вернуться в колхоз?
– Хоть завтра!
– Тогда жду.
Подошёл дядя Гриша Культя, дребезжащим голоском пропел:
– Ну, что я говорил, а? Победили мы или нет? По закону с тебя, Евгений Иваныч, большой магарыч причитается… Да уж ладно, по-соседски простим. А может, ты и в соседях теперь не останешься, в председательский дом переедешь?
– Мне и здесь хорошо, – улыбнулся Бобров, в самом деле почувствовав, как стало вдруг легко и покойно на душе.
– Ну и правильно! – подхватил дядя Гриша. – Ведь родной дом всё-таки. Он как печка, и греет, и ласкает…
Бобров распрощался с мужиками и легко, как мальчишка, взбежал на крыльцо.
Утром Кудрявцев принёс Безукладову толстый московский журнал, раскрыл на заложенной странице, предложил:
– Прочтите.
Сергей Прокофьевич бегло глянул на заголовок «В защиту русского чернозёма», пролистал страницы и, увидев в конце подписи, недовольно крякнул и углубился в чтение.
А было у статьи три автора: Н. Белов, Н. Артюхин, Е. Бобров. Знакомые все лица, как сказал бы классик!
Безукладов читал и невольно замечал, что, в отличие от той, первой бобровской статьи эта была более отточенной, аргументированной, чётче била в цель. И главное – факты, убийственные факты разбазаривания земли, падения плодородия, потерь от ветровой и водной эрозии, бездеятельности колхозов и совхозов в этом направлении.
Секретарь стиснул кулаки: ничего себе подарочек области! А разве в других местах не так? Так, но там подобных стрикулистов нет, все помалкивают, не трезвонят в набат, не выдумывают громких заголовков. Да разве в одной их области земля в колокола бухает? Если бы так было, тогда… было бы всё нормально.
Безукладов просто кипел: ведь беседовал же он с Бобровым, и с Артюхиным был разговор на парткоме. Ан нет, неймётся людям, на волне критикантства решили создать себе авторитет страдальцев-великомучеников.
И чем дальше думал Безукладов, тем сильнее наливалась голова тяжестью, которая вызывала и раздражение, и холод, и незнакомую прежде боль. Он закончил читать, посмотрел на Кудрявцева, и тот торопливо спросил:
– Что будем делать? На бюро готовить вопрос?
– Да не лотошись ты, Кудрявцев, – оборвал Безукладов подчинённого. – Тут надо всё обмозговать. А может, и вообще не заметить эту статью? Ведь не в партийном издании опубликована, и никто с нас ответа не потребует. А в писательском журнале можно всякую муть печатать, там действуют по старому принципу: писатель пописывает, читатель почитывает…