Чтение онлайн

— В-виноват, — заикаясь, вставил сенаторский сын, — в этом они доходят ч-черт з-знает до чего! Н-например, у-утверждается, что теперешняя борьба це-це-е… — он надолго запнулся, потом справился с собой и говорил дальше уже гладко: — Центрального Комитета с оппозицией косвенным путем осуществляет интересы русского народа!

Он хотел сказать что-то еще, но от нового приступа заиканья не смог и только бессильно раскрывал рот.

— Верно, верно, — ласково пришел ему на помощь Проровнер. — Я помню этот разговор очень хорошо. Вы рассчитываете, Дмитрий Николаевич, что во взаимной борьбе все эти группировки в их неумеренно марксистской форме отомрут сами собой и власть сама свалится к вам в руки! Но ведь это утопия. Это утопия, дорогой мой, это утопия! На что вы рассчитываете, мне непонятно?

— Мы рассчитываем прежде всего на внутреннее движение. После того как идея гражданской войны и иностранной интервенции провалилась, а она, несомненно, провалилась, по-моему, всем ясно, что рассчитывать можно только на это, — сказал Муравьев. — Вмешательство со стороны одновременно нецелесообразно и неприемлемо…

— Каково, а? — крикнул Проровнер. — Вмешательство со стороны является неприемлемым! А что же тогда должны делать мы?! Сидеть сложа руки и пописывать журнальные статейки? Изобретать идеологию? Нет, так идеология не делается!

— Мы рассчитываем на рост сознания внутри России, — старался быть суровым Муравьев. Ему, однако, было неудобно отвечать (Проровнер все еще стоял, может быть, намеренно не садясь), и он откинулся на подушку дивана. Так говорить было тоже неудобно, и он снова сел, утомленно повторив: — Мы рассчитываем на рост гражданского народного сознания. Дав народу образование, а большевики это сделали, вы не можете этого отрицать, они тем самым подготовили почву для более глубокого осознания широчайшими народными массами стоящих перед нацией задач государственного и культурного строительства, в процессе которого неизбежно будет осуществлен и выход к иным, лучше отвечающим духу народа, духу становящейся новой культуры, формам, когда старые, марксистские формы будут как бы сами собой уничтожены. Мы рассчитываем поэтому на выдвиженцев, на личный состав армии, на молодых деятелей советского и профессионального аппарата, вышедших из широких рабоче-крестьянских народных масс и воспринявших, с одной стороны, все лучшее, что дала им земля, а с другой стороны… — Он не нашелся, что сказать еще. — Одним словом, это к ним мы обращаемся с призывом завершить начатое и частично осуществленное их руками дело построения новой России… Это завершение требует, при сохранении основ существующего строя, устранения черт антирелигиозности, антихозяйственности, антисоциальности как черт, чуждых широким массам подымающейся России.

— Не знаю, как по-вашему, а по-моему это бред! — снова закричал Проровнер. — Бред! Утопия! Кто, прежде всего, позвольте, будет распространять этот ваш призыв среди этих самых широчайших трудящихся масс?! А? Что вы скажете по этому поводу?!

— Совершенно верно, — не своим голосом подтвердил сзади один из актеров.

— Разумеется, верно, — надменно согласился Проровнер. — Все это, как вы видите сами, слишком теоретично, слишком абстрактно. Я бы сказал, слишком академично… Но мало того. Это прежде всего слишком замкнуто. Вашим теориям грозит узкий изоляционизм. Вы ошибаетесь, он не в духе народном… Наш русский удел, как сказал Федор Михайлович Достоевский, «всечеловечность»…

— С этим я согласен… Проровнер грозно продолжал:

— Вот мы… — он взмахнул руками, — вот мы и ставим своей целью самый широкий выход, в том числе и к деловому сотрудничеству с лучшей частью Европы, с лучшими представителями европейских культурных слоев!

Проровнер остановился и обвел всех просветлевшим взором. Наталья Михайловна была даже не просто шокирована, но оскорблена разыгравшейся перед нею комедией и, потеряв от негодования быстроту реакции, не поняла в первый момент, почему так изменилось выражение Проровнера. Тот набрал в грудь воздуху и все так же стоя объявил:

— Друзья, вот тут у нас в гостях, я рад познакомить вас, достойный представитель славного немецкого народа, представитель молодого движения, подымающегося здесь, в стране, давшей нам пристанище, герр… — (Наталья Михайловна не разобрала его фамилии.) — Да, очень приятно представить вас моим друзьям, герр доктор…

Услышав свою фамилию и видя, что взоры всех обращены на него, худой немец закивал и осклабился, обнажив зубы и десны.

— К сожалению, — сказал Проровнер, — в желтой прессе чаще всего абсолютно превратно толкуется сущность платформы молодой национал-социалистической партии, так же как и аналогичного в некоторых отношениях движения итальянских фашистов. Я уже не говорю о марксистских попытках опровержения. Нам эти идейные европейские течения близки своей национально-патриотической направленностью, заложенным в них действенным энергетическим началом. Может быть, вы, герр… скажете несколько слов собравшимся? Я, господа, как вы, возможно, знаете, имею честь работать у герра… и должен сказать, что, общаясь с ним почти ежедневно, получаю колоссальное удовольствие от ума и разносторонней эрудиции господина доктора. Герр доктор, прошу вас.

Немец поднялся, положил руку за борт пиджака и ровным глуховатым голосом, словно читая, заговорил.

Наталья Михайловна с трудом понимала его неожиданно ученую метафизическую речь и просила Андрея Генрихо-вича переводить ей темные места.

— …движение масс, — начал бубнить ей на ухо Андрей Генрихович (Наталья Михайловна пропустила начало фразы), — …идея, воодушевляющая массы, и потому способная увлечь многих. Эта идея становится страстью, потому что она не есть только идея, вмещенная в логическую форму, но полное энергии самосознание… Она сама, эта идея, отождествляет себя с личностью, в своей универсальной значимости ставшей центром духовной иррадиации. Так страсть прорывается в деятельность, которая есть жизнь, обнаружение личности, сверхличного «Я»… и облекается реальностью…

«Какой личности? — стала соображать Наталья Михайловна, упустившая мысль. — Это что-то я не поняла».

— …Поэтому наша партия и признает вождя, как ни одна другая партия, вождя, который является живым учением, душою свыше одаренною и отмеченною, преобразующей формулу в действие! Он всегда формула, идея, универсальная мысль, объединяющая и дисциплинирующая множество людей, и потому образует мощную социальную и политическую силу. При таком понимании жизни, глубоком и единственно правильном, истинное понимание индивида… истинное понимание индивида не содержит противоположения целому. Все, что в индивидууме ценно и должно быть охраняемо и развиваемо, обладает универсальным значением и выражает как раз волю и интерес, высшие, чем интерес и воля отдельного человека. Таким образом, социальной, этической сущностью отдельного человека является некоторая общая личность. Такова личность нации, моральной реальности, которою становится и которую создает народ, поскольку он ощущает свою историю и осваивает ее как свою собственную. Нация — это нечто вечно становящееся, не просто исторический или географический факт, но программа и миссия, а также и жертва! Форма же нации — государство. Поэтому не существует противоречия между индивидуумом и государством. Государство здоровой на ции должно быть сильным и властным! Государство требует от индивидуума жертвы собою, и индивидуум существует лишь в меру этой жертвы. Ибо государство и индивидуум — одно и то же, причем максимальная свобода совпадает с максимальной силой государства. Мы не признаем иного свободного индивидуума, кроме индивидуума, который ощущает в своем сердце высший интерес целого и верховную волю государства!

Герр доктор поклонился и сел. Проровнер, который было присел во время речи патрона, теперь снова поднялся и собрался что-то сказать, но капитан опередил его, подняв рюмку водки, что принесла ему одному на подносе Анна:

— За фатерланд!

Немец приложил руку к груди, потом поднял ее в приветствии.

— Кто еще хочет?! — крикнул, вдруг возбудясь, Аннин немец.

Все, кроме Эльзы, стали отказываться, демонстрируя, что они понимают важность сегодняшнего собрания и не должны сбиваться на иное.

— Итак, к нашим расхождениям, помимо только что указанных, — возобновил свою речь Проровнер, — относится также наше неприятие вашей, так сказать, пассивности… Я не имею в виду, конечно, вашу пассивность персонально… Нашим же девизом должно быть именно действие. Действие, еще раз действие. В этой пассивности есть что-то, говоря вашими же словами, невыносимо буржуазное, бюргерское. Люди, к сожалению, часто боятся живого действия, борьбы. Они надеются, что новая Россия упадет к ним с неба сама, без активного вмешательства, без настоящей работы, работы с массами и в массах. В сущности, они мечтают лишь о хлебе и покое, как римский плебс… А статейки в журналах — это немногого стоит! Это, как мы знаем, всего лишь замена каких-то иных удовольствий. Громкие слова и гнилой либерализм на практике. Боязнь, что я говорю — боязнь, страх, самый настоящий страх перед единственно правильными и единственно возможными формами деятельности!