Чтение онлайн

Отношения, таким образом, не могли не измениться. Да и сам Лев Владимирович в это время все больше менялся, даже внешне. Прежде спокойный, всегда будто немного усталый, он становился день ото дня все сильней возбужден, быстр, нервен в движениях; приходя к друзьям, не сидел, как обычно, привалясь к спинке дивана с своей грацией немного больного пожилого человека, но метался из угла в угол, начинал пить, и все ему было мало, а напившись, часто среди какого-нибудь серьезного спора норовил убежать, выказывая тем полное презрение ко всему обществу, и если начинал говорить сам, то, совсем перестав стесняться, подчеркнуто только о девках. Это казалось странным и удивляло, а потом все поняли и поверили, что это действительно так, что Лев Владимирович сделался по-настоящему маньяк, что это жило в нем всегда (он сам объяснял это так), но было задавлено какими-то идеями, следовать которым он считал необходимым, теперь же он уяснил себе, что это вздор, что есть лишь одно, что вправду интересует и волнует его, и он отбросил все придуманное, все условности, все ограничения интеллигентского круга и стал жить этим. Этот взрыв, эта смелость произвели на всех у Мелика и Ольги большое впечатление, хотя кое-кто и пытался подчас говорить о своем неуважении, когда Лев Владимирович с хохотом уклонялся от их мужских разговоров о политике и, убегая, уже из дверей дразнил: «Девки, девки, девки!» (То есть девки — вот что на самом деле им всем нужно.) Таня проговорила прежним шепотом, как в воротах:

— Я очень, очень беспокоюсь за него… Меня не покидает ощущенье, что он очень встревожен последнее время… Я его редко теперь вижу, реже, чем первое время, когда мы разошлись… Тогда он очень переживал и метался… Все думали, что он радуется, что освободился от меня, от тяжелой, истеричной натуры… но я-то видела, как он переживает! Но даже тогда он был тверже. Сейчас его что-то очень гнетет… Никакой возврат к прежней жизни у нас невозможен, — сказала она, сдвинув брови, — но я жалею, что он так слаб и не может решиться прийти и рассказать мне, что его так гнетет. Не может решиться из слабости, из самолюбия. А я бы могла ему помочь… как всегда помогала… я бы знала, что сказать ему.

Вирхов опять не нашелся, что ей ответить, и только пожал плечами. Беспокойство, исходящее от нее, его утомляло, но одновременно он восхищался этой страстью, так свободно изливавшейся на него, первого встречного, и желал проникнуть в мир этой женщины еще глубже.

— По-моему, все же, — робко возразил он, чтобы поддержать и не обрывать на этом разговор, — по-моему, у Льва Владимировича более или менее все в порядке… Книга его пошла в набор, как вы знаете. Он вроде бы, мне показалось последний раз, доволен жизнью… Вы извините меня, что я так говорю, но…

— Ради бога! — поспешила она. — Я действительно искренне рада, если он доволен жизнью. Эти его мелкие интрижки меня совершенно не трогают с тех самых пор, как я перестала быть его женой. Я знала о них и раньше, и, поверьте, не ревность была причиной, что я не могла их терпеть. Я просто не создана для полигамии. Несколько лет мы сохраняли видимость семьи из-за сына, но потом я убедилась что и этого не нужно. Я очень рада, если он доволен жизнью! Мне просто показалось, что это не совсем так… Как вы думаете, — упорно продолжала она, и в лице ее, в сжатых губах, сразу ставших тонкими, тотчас отразилось это упорство. — Как вы думаете, это не может быть результатом его общения с Меликом? Что Мелик стал за человек?

— Ну-у, — протянул он, подыскивая слова, чтоб убедить ее, — так ведь сразу и не скажешь… Он сейчас, конечно, незаурядная фигура… впрочем, он и всегда, разумеется, был незауряден… Сейчас вокруг него много народу, молодежь его очень слушает. Сам он, — вспомнил Вирхов самое важное, — как бы это сказать… близок к Церкви. Хочет стать священником… Многих, во всяком случае, оттуда знает. Бывает у них.

— Да… — неопределенно сказала она. — Это хорошо. Я бы хотела на него посмотреть теперь, — решила она внезапно. — Я думаю, что многое поняла бы. Поняла, опасен он Льву Владимировичу или нет. У меня есть чутье…

— Конечно, безусловно, — кивал он. — Он будет на днях у Ольги Веселовой. Если хотите, можно пойти туда вместе.

— Хорошо, — сказала она, помедлив. — Значит, у Ольги… Хорошо! Я приду с вами… Если вы в самом деле ничего не имеете против! Мы ведь видимся со Львом Владимировичем… Но мне хочется посмотреть его там…

Он был в восторге, что ему так легко представился случай еще увидеть ее. Это была огромная удача, причем удача писательская: он давно уже писал, не опубликовав ни строчки, писал для себя, в стол, и когда его приятельница Лиза Осмолова рассказала ему историю Натальи Михайловны, сразу заволновался, увлеченный образом несчастной княжны, решившей покончить жизнь самоубийством и угодившей в сумасшедший дом. Тогда же он решил пунктуально записывать с Лизиных слов рассказы Натальи Михайловны, еще не вполне понимая, что он с ними будет делать далее. Фабула, жанр, самый смысл того, о чем он собирался писать, были ему еще не ясны, но тем не менее он уже писал — помногу, каждый день, с легкостью, которая дотоле ему была неведома. Сегодня он пришел в клинику познакомиться с Натальей Михайловной. То, что кроме нее он встретил здесь еще Таню Манн, о которой он столько слышал, то, что обнаружилось наличие глубокой связи между Таней и Натальей Михайловной, то, наконец, что Таня вдобавок оказалась хороша собой, было великолепно, замечательно!

Проводив Таню до дома в Большом Сергиевском переулке, он отправился к себе, ощущая необычайный прилив сил, а по дороге думал о том, соответствует ли та Наталья Михайловна, которую он увидел сегодня, той Наталье Михайловне, которую он пытался изобразить в своих набросках, а также о том, какова эта женщина была в молодости, в эмиграции, — сцену из первых дней, проведенных Натальей Михайловной в N, он только что написал, опять же с Лизиных слов.

— Душа моя, если б ты только знала, что тут у нас делается! _ сказала Анна. — Мы сейчас только тем и занимаемся, что возрождаем русскую идею да русскую государственность. Ха-ха-ха, мы-то, конечно, главным образом разгова риваем, но кто его разберет! Черт знает до чего дожили!

Появившись на другой день в доме у Анны, где собиралось тамошнее общество, Наталья Михайловна после первых восклицаний и расспросов, как только возобновился прерванный ее приходом разговор, услышала именно о возрождении русской государственности, о нежелании Москвы терпеть своевольство масс, вчера еще бывших опорой власти, и еще о необходимости возвращения.

Говорил невысокий худенький человек, в котором Наталья Михайловна сначала не признала постаревшего и поблекшего, подававшего когда-то надежды цивилиста Про-ровнера, избравшего потом литературную линию и писавшего под псевдонимом в «Речи». Когда-то кто-то божился Наталье Михайловне, что Проровнер на самом деле обрусевший грек и лишь выдает себя за еврея — то ли из голого авантюризма (предки его были, конечно, все до одного контрабандисты и перекупщики краденого), то ли преследуя свои тайные никому не ведомые цели; настоящей его фамилии Наталья Михайловна не помнила.

— Ну так вы что хотите сказать? — спрашивал Проровнера рыжий бородач, священник — отец Иван Кузнецов.

— Я хочу сказать, что если бы Робеспьер удержал за собой власть, то он изменил бы свой образ действий! Он восстановил бы царство закона! Вот что я хочу сказать! — отвечал Проровнер.

Присутствовавшие были все свои и свободно расположились в хозяйском кабинете. Анна, привычно утомленная ежедневными гостями, беспорядком и частыми поездками в Берлин, Мюнхен и другие центры искусств, где она пристраивала мужнины пьесы и прочую литературную поденщину, разносила чай. Ее муж, растолстевший, отпустивший длинные усы и огрубевший, не противился вторжению иноплеменников и на диване, за спинами гостей, лишь лукаво улыбался спросонок, вполуха внимая звукам чересчур быстрых для него невнятных русских речей.