Наследник
Шрифт:
Как-то мне неуютно среди людей одному. Хочется остановиться, завладеть вниманием людского потока (знать бы – как?) и отчитаться перед согражданами: «Про унылое однообразие это я слишком широко размахнулся. По-богатырски. При том, что не богатырь.
«Не по Сеньке раззудилось плечо, размахнулась рука. Наваждение, одним словом».
«Чужое, – еще одним».
«Чуждое», – надоело считать.
Ничего такого на самом деле не думал. И это не от жиру. Смотрите, какой я поджарый. Чего я хочу? Слиться с людьми, влиться в улицу. Почувствовать, наконец, что я не пришлый, что я на улице дома.
Боже, как же безалаберно заселен, как же неуютен мой дом!
В воздухе уже весна, но на деревьях все еще зима. Задержалась, цепляется за ветки, утратив главенство на открытом воздухе. На деревьях зима обычная, а на дороге и тротуаре – московская, особенная, в ассортименте. Жуткое месиво из насыщенной химией грязи. Настоящее рукотворное бедствие. Правда, в этом году начальство божилось пощадить жителей и гостей столицы, не окроплять город гнусными реагентами. Наверное, в этом акте откровенного вандализма по отношению ко всему живому и неживому тоже нет больше нужды, реагенты теперь выпадают вместе с осадками. Собственно они осадки и есть. Выходит, и на деревьях такое же дерьмо, но менее осязаемое, а потому не так раздражающее. Уж точно не обувь. Неужели я единственный «жук-вредитель», кто разгадал смысл акции по «великодушному» отказу от химии?
«Почему жук, Ванечка?»
«Ага, вредитель тебя не смущает. Не знаю, пришло на ум само собой. Может быть, Стругацкие?»
«“Жук в муравейнике”?»
«Да. Нет… Да. В смысле, вполне возможно».
«А… нет?»
«А “нет”? “Нет” означает, что на такого жука я не тяну».
«Я про Анет, чудак-человек, про твою давешнюю подругу. Она так отвечала на всё, что не понимала: “вполне возможно”».
«Наверное, от нее заразился. Подцепил, так сказать».
«Легко отделался».
«Мама!»
«Что мама? Можешь мне поверить. Я сама ее пролечивала. Даже перечислять не буду – от чего. Букет».
«И не сказала?»
«А ты бы раз и поверил».
«На раз не уверен, но на два, на три…»
«Мне кажется, ты нервничаешь».
«Есть от чего, с моей-то болезнью».
«Ну что мне прикажешь с тобой, балаболом, делать?»
«Приказываю: оставить меня на время и позволить предаваться печали. От безысходности».
«Шут гороховый».
«Умничка. Спасибо, что напомнила. Забыл похвалить за бумажку, прокравшуюся под дверь. Очень остроумно».
«Всегда к вашим услугам. Кушайте не обляпайтесь. Мой тебе совет: забудь о несуществующих болячках, подумай о чем-нибудь хорошем. Просто для разнообразия. Слабо?»
«Вовсе нет. Могу подумать. Без проблем. О траве, например… Это же позитивные мысли?»
«Смотря что за трава».
«Резонно. Обыкновенная. Газон, луг, сеять, косить, не курить, валяться. Хорошо, валяться опять недостойно. Просто ходить, не валяться, радоваться цвету и мягкости. Так сойдет?»
«Сойдет».
«Тогда готовься восхититься».
«Уж я не подведу».
Я мечтаю о том дне, когда зазеленеет трава. Обожаю ходить по траве. Удивительно непритязательное растение. И очень простое – ни эмоций не вызывает, ни мыслей особых. Если только какой человек в песках или среди камней долго жил, соскучился, сердце сожмет… Но это не мой случай.
С травой можно вытворять все что в голову придет: съесть, вытоптать, разутюжить колесами, химией замучить, мочиться на нее самому и выводить гадить домашнюю живность… И совсем о ней не заботиться. Однако после зимы она так или иначе пробьется, поднимется. В этом трава сильно смахивает на людей. Возможно, поэтому мы в большинстве случаев видим ее, но не замечаем, как видим и не замечаем друг друга. Правда, иногда обстоятельства вынуждают людей прятать свой эгоизм и прикидываться заинтересованными. Трава к такой потребности не склоняет. Ей от нас ничего не нужно. А нам от нее? Да тоже ничего особенного, лишь бы была.
Жду не дождусь, когда можно будет проложить тропу по свежей зелени. Бабки будут ворчать вслед: «Ну ты глянь, чего удумал-то! Мало ему, бесу, асфальта – газон ему подавай». Прикрикнут, осмелев на расстоянии: «Вот щас участкового кликнем!»
У полицейского на нашем участке дюжина магазинов, пиццерия, две пирожковые и пять борделей в квартирах. Оттуда кликнут вспомоществование отработать, а ему наплевать. Не пойдет он. Даже на звонок отвечать не станет. Не до коммерсантов участковому. Он мною занят и моим хождением по дикой, неухоженной траве. Потому что бабки приплачивают ему от щедрот на безбедную жизнь со своих немереных пенсий. Он ценит. С борделей столько не срубишь. Некуда старухам девать деньжищи после индексаций, вот и транжирят почем зря. Цирк.
В общем, буду бродить по газону возле дома совершенно бесстрашно. Думы мои при этом будут обращены исключительно к матушке-земле. Надеюсь, что пользу ей принесу: там, где хоть что-то растет, всегда чешется, по себе знаю. Вот и почешу землю. Ведь по асфальту бродить – как расческой по лысине.
И на бабок обижаться не стану. Но если придется в переговоры вступить, то займу позицию вдалеке, близко не подойду. Злокозненная старость мне неприятна и кажется заразной. Старостью с определенных лет вообще легко заразиться. Я знаю такие случаи. Я наблюдателен. А вот вируса молодости не существует, молодость можно только сохранять. Выходит, старость – это не что иное, как заболевание. Возможно, хроническое и точно неизлечимое. Молодость же – продукт. Скоропортящийся продукт. Потому что вечная молодость – такая же хроника.
«Это у нас такой позитив».
«Типа… А если по-взрослому, то старость – это когда ты наконец понимаешь, куда надо идти, но знаешь, что уже не дойдешь».
«Да-а… Кстати, пока не вылетело из головы… Никогда не надо бороться с возрастом. Борьба означает, что так или иначе, но кто-то кого-то должен одолеть. И мы прекрасно сознаем – кто кого. Надо научиться жить с возрастом в мире, тогда он расслабится и перестанет так сильно напирать. И тебе не придется тратить лишние силы. Это на будущее, на вырост».