Наследница
Шрифт:
– Все, идём. Никого нет дома или они все-таки переехали, - заключает Давид и спешно разворачивается, чтобы удрать. В эту же секунду замок на воротах гостеприимно щёлкает, предлагая пройти внутрь.
Я мысленно взмолилась, чтобы и эти родители не отвергли его, чтобы у них хватило мудрости и любви в сердце не отталкивать. Наши с мужем взгляды пересекаются. В груди все клокочет и болит, испуганно сжимается. Я так не хочу, чтобы его снова обидели.
Весь калейдоскоп эмоций отражается в моих глазах, поэтому Давид мягко улыбается и гладит меня по щеке.
– Перестань, девочка. Не нервируй нашего малыша. Я уже взрослый и любое развитие событий переживу. Ты меня долюбила, отогрела. Все это второстепенно, - он прикладывает ладонь к животу и вздыхает.
– Идём. Нас ждут.
И нас правда ждали. Настежь распахнув дверь в дом, на пороге замерла женщина. Небольшого роста, худенькая, с приятным лицом. Она выскочила на крыльцо в чем была: тонкий халат и босая, на плече кухонное полотенце. Чёрные волосы спрятаны под белую косыночку, готовила посему. Давид уверенно сокращал расстояние между ними шаг за шагом, а в ее глазах собиралось все больше слез.
– Здравствуй, мама, - пробасил он, глядя на маленькую женщину с высоты своего роста. Рядом с ним она, казалось, уменьшилась вдвое.
– Это тебе. Цветы, - прочистив горло, продолжил он говорить.
Женщина смотрела на него, запрокинув голову. Тоненькие губы неконтролируемо дрожали, как и ее плечи.
– Зайди в дом, мам. Замёрзнешь.
И тут ее самообладанию пришёл конец. Громкий всхлип прокатился по ухоженному двору и женщина кинулась к Давиду на шею.
– Сыночек! Сынок! Вернулся! Блудный мой мальчик, - рыдала она, крепко сжимая повзрослевшего сына в объятиях.
В проёме двери появился встревоженный рослый мужчина, по молодости обладавший шикарной смоляной шевелюрой, а сейчас серебряной, как месяц. Его густые брови взметнулась вверх и задрожали. Он пальцами стёр тут же выступившую влагу с глаз.
– Отец! Давидушка наш вернулся! Я же говорила: не нужно уезжать отсюда. Он обязательно найдёт дорогу домой!
Мое сердце трепетно воспарило к небу.
Каждый ребёнок достоин того, чтобы его любили. Даже если этому ребенку уже тридцать пять лет.