Чтение онлайн

Девушка знала, что по ту сторону порога стоит путник, которому по простоте душевной только что доверилась.

А я не мог ей сказать и слова.

– Родная! Как же это? – воскликнул мой разум, воскликнул и затих.

– Я привыкла, добрый гость! Не пытай себя… Но что же ты стоишь? – молвила она, протянув мне тонкую руку.

И, удержав её маленькую хрупкую ладонь, как громом поражённый, я шагнул навстречу судьбе.

Тело порой запоминает лучше, чем голова. Сколько раз я входил в эту дверь? Как давно это было, тогда мне ещё не приходилось нагибаться, с риском расшибить лоб…

– Матушка хворает, она давно спит, – слегка растерянно проговорила девушка, едва я довёл её до скамьи.

– Почему ты дрожишь?

– Я не слышала стука огнива, – опередила она меня.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда! – внушал я, гладя девичью ладонь.

– Я чувствую, – сказала девушка, – ты не из злых людей.

– Как зовут тебя, милая? – подумал я, легонько касаясь губами нежной кожи.

– Солиг, – ответила девушка, высвобождая пальцы.

– Солнечная! Светлана! – ослепительно вспыхнуло сознание.

Ах, я растяпа! Она замерзла, бедняжка. Рука была так холодна, а может, это моя щека так горяча! Гладкая, ещё нетронутая ни временем, ни поцелуями кожа.

Мне бы согреть совсем озябшую девушку, прильнув к её губам – но не по обычаю. Мне бы воспламенить её душу жгучими красноречивыми речами – но немой не вымолвит слов.

– И в самом деле, – спохватился я, – великая Фрейя! Мне нельзя желать её! Я не в праве использовать её немощь! Сделай же что-нибудь, мудрая Фригг! Будь справедлива, не дай же пропасть этому совершенству, но огради его от недоброго!

– Что это? Моё колесо!? – вдруг воскликнула девушка.

Так и есть, я тоже услышал перестук прядильного колёсика – не иначе, Боги следили за нами свысока.

На столе я нашёл масляную лампу и, засветив её, убедился лишний раз, что хозяйка не бралась за пряжу – она сидела здесь, рядом со мной, колесо покачивалось у окна, будто кто-то только-только отошёл, незримый и бесплотный.

– Мы живем – не ахти как. Потому, не сердись, путник, у меня нет вина, чтобы предложить тебе, но есть немного сыра, а там ты найдёшь ячменные лепешки и молоко.

Теперь я смог получше разглядеть Солиг. Да, ни одна из смертных не сравнилась бы с ней статью, и счастлив был бы тот мужчина, кому подарила бы она свою любовь.

– Не думай так,… – предупредила она, но я заметил, как участилось её дыхание и как поднимается грудь.

– Не буду, – ответил бы я, если сумел, – но тем соврал бы и ей, и себе.

– А как зовёшься ты, мой ночной гость? – спросила слепая.

– Зови меня Инегельдом, милая. Я не голоден… – путая мысли, иначе и не мог, пояснил я ей. – Это была твоя песнь?

– Да. Моя, – отрезала она.

Встала, словно давая понять, что ночной разговор окончен.

– Я постелю тебе… Ты устал, тебе предстоит неблизкий путь.

– Кажется, я уже пришёл? – подумал я.

– Ты опять, – тихо вымолвила она. – Не надо, не сейчас. Спи.

… В кузне царило страшное запустение. Иначе и быть не могло, ибо люди перестали чтить хозяина альвов огня, и он отвернулся от них.

Начертав при входе руну Велунда, я вернулся к горну, тронул скрипучие меха. Они нехотя подались.

Пламя уж весело потрескивало на углях, когда я спиной ощутил чьё-то приближение.

В дверях показалась старая Берта – о Боги, не знающие жалости, время не пощадило её. Прихрамывая и помогая себе клюкой, старуха приблизилась, испытующе поглядела на меня:

– Этот хутор, должно быть, проклят! – наконец, сказала она, не стала дожидаться ответа и продолжила. – Хотя всемилостивый господь наш велел терпеть, иногда я думаю, что мы зря прогневили прежних Богов.

– Молчишь, – прокряхтела она. – Я знаю, это твой крест. И у дочери моей тоже свой крест. Так решил Он! – Берта подняла кверху кривоватый палец, рука её обессилено и обречённо упала вниз.

Я кивнул старухе. К чему спорить попусту, надо дело править.

– Моя дочь сказала, ты искал моего брата. Ума не приложу, с чего бы это она так решила, да и зачем он тебе сдался. Торвальд умер, упокой Господь его душу, он был добрый христианин, и искупил все свои прегрешения.

Я снова кивнул старухе и свободной рукой показал, чтобы она продолжала рассказ.

– Ты, должно быть, желаешь узнать, почему на весь хутор только мы с Солиг, да ещё пара семей… Он тоже скоро переберутся подальше от моря, останемся мы – нам некуда бежать.

Не знаю, правда это, или нет, когда я была еще молода, и даже священник поглядывал мне вслед, случилось моему брату приютить у себя мальчика. Он, к слову, был отмечен той же печалью, что и ты, странник, людей дичился, а Торвальду помогал из благодарности. Привязался, точно собачонка, брат спас мальца – пусть зачтётся ему это на Страшном суде…

Пламя алело, послушные моему знаку альвы трудились на славу, подхватив раскаленный клинок клещами, я погрузил его в раствор, и запахи трав клубами заволокли кузню.

– Ты ладно работаешь, парень! – похвалила старая Берта. – Брат тоже знал свое дело. Вот, однажды, и довелось ему подковать – прости меня, Господи – осьминогого скакуна. А владелец-то коня возьми, да подари брату кольцо, больно понравилось ярлу искусство, а вернее – тот мальчонка, что немой при кузне обретался. Сменялись.

Сама-то я на сносях была, она, Солиг и родилась. Не след Торвальду от язычника подарок принимать, я бы отговорила брата, да пожадничал – принял подарок.

И вот с той поры как пирушка, или тинг, всё-то Торвальд о скакуне чудесном рассказывает, да перстенёк показывает. Многие желали тот перстень купить – никому не продал, уверовал, что может заклад этот большее богатство принести, – посетовала старая Берта. – Как ни хранил Торвальд Одинов дар, а пришлось расстаться с ним. Повадился по осени на хутор ходить жадный датчанин. Едва зерно соберём – даны тут как тут. Ловок их корабль по фьорду пробираться. Мужчин, кто помоложе – раз за разом истребили. Девок портили, одну Солиг и не тронули за то, что «тёмная» она, и суеверие старое иногда на пользу оборачивается. Хотел Торвальд откупиться от злодеев – вот тогда он перстень и отдал. Одну осень даны не появлялись, народ оправился, вздохнул свободно, да через год уже не обошлось. Брат, правда, этого не видел, прибрал Господь душу его на небеса… Вот и опустел хутор. Мы последние тут, и деваться нам некуда. Старая я, век доживаю, помру скоро…