Чтение онлайн

Лужайку перед тюрьмой окружали толстые железные прутья, слишком гладкие и высокие, чтобы через них можно было перелезть, но достаточно редкие, чтобы прохожие могли видеть заключенных за работой и помнить, что их ждет, стоит только нарушить закон. Блайт с невозмутимым выражением лица наблюдала, как ряд мужчин шагает по постоянно вращающемуся колесу. У каждого работника было свое маленькое отделение со стенами по обе стороны, чтобы ни один заключенный не мог заглянуть в другое. Каждый мужчина был прикован цепью к перекладине перед собой, за которую он хватался для равновесия, пока шел по колесу.

– Они занимаются этим целый день, – равнодушно заметил Байрон. И Блайт задумалась, было ли это общей чертой Хоторнов – при необходимости превращаться в бесчувственный камень, или он действительно не испытывал жалости. – Конечно, им положены подобающие перерывы, но они будут молоть зерно до заката.

Вот так просто она получила ответ.

– Подобающие? – Как бы Блайт ни старалась скрыть горечь, слова прозвучали резко. На лужайке трудились еще несколько человек, распутывая и разделяя веревки. Друг на друга они не смотрели. Не разговаривали. Даже если бы и захотели, такой возможности не было, маски скрывали их лица, оставляя лишь крошечные прорези для глаз.

Кровь застыла в жилах Блайт при мысли о том, что ее отец находится в таком месте, ходит по бесконечному кругу от рассвета до заката или проводит свои дни, развязывая веревки или выполняя другие поручения. Если бы она могла, то сожгла бы тюрьму дотла.

– Не вижу здесь ничего подобающего.

Байрон бросил на нее взгляд, полный презрения.

– Не будь такой мягкотелой, девочка. Каждый мужчина в этих стенах – преступник. Каторжный труд улучшит их, поможет вернуться в общество и, в идеале, убережет от повторной ошибки.

– Моему отцу не нужно совершенствоваться. Он и так лучше любого, кого я знаю. – Встретив гневный взгляд Байрона, Блайт отвернулась и вышла из кареты.

Байрон последовал за ней, подождав, пока Уильям слезет и откроет ему дверцу.

– Тебе лучше взять себя в руки, – предупредил он. – Стоит мне только усомниться в целесообразности твоего визита, и я распоряжусь, чтобы тебя отвезли обратно в Торн-Гров. Поняла? Придержи язык, пока он не погубил нас.

Похоже, выбора у нее не оставалось. Если придется играть роль респектабельной молодой леди, да будет так. Блайт, безусловно, была достаточно подготовлена.

У ворот их встретил бледный мужчина с суровым лицом и красными пятнами на щеках. При их приближении он поднял руку.

– Возможно, юная мисс предпочла бы дождаться в карете. – Его голос был низким и хриплым, словно у него всегда был заложен нос.

Блайт сжала кулаки, отгоняя горькие мысли о том, что именно он захочет спрятаться в карете, как только она выскажет ему свое мнение.

Но прежде, чем она успела это сделать, Байрон опустил две монеты в ладонь мужчины.

– Она останется, – только и сказал он. Мужчина хмыкнул, спрятав деньги, затем открыл калитку и отошел в сторону. Его глаза задержались на Блайт на мгновение дольше, чем следовало, и она с трудом сдержалась, чтобы не ответить своим самым дьявольским взглядом. Тело зудело, кожу покалывало, как тогда, когда она в последний раз разговаривала с Сигной. Она только и ждала повода разозлиться. Но ради отца подавила нахлынувшие эмоции и стиснула дрожащие пальцы в надежде, что любой, кто увидит их, решит, что она нервничает.

– У вас будет час, – объявил надзиратель с пятнистым лицом, быстрым шагом ведя их через тюрьму вниз по каменной лестнице, такой крутой и потрескавшейся, что Блайт пришлось опереться ладонью о стену, чтобы не упасть. С каждым шагом воздух становился все холоднее, и довольно скоро она поняла, куда именно их ведут. Ее отца держали в древнем промозглом подземелье.

– Это всего лишь визит, – прошептал Байрон, как будто чувствовал закипающий гнев Блайт. – Он вернется наверх к остальным, как только мы уйдем.

Блайт не понравились эти слова. Она собралась с духом, когда открылась дверь, и приготовилась увидеть своего отца впервые за месяц. Но невозможно было подготовиться к тому, что ждало ее впереди.

Элайджа Хоторн стал лишь тенью того человека, которым когда-то был. Он слишком быстро похудел, и кожа на шее обвисла. Его лицо было изможденным, а тело таким иссохшим, что, казалось, один сильный порыв ветра может свалить его с ног. Кожу под глазами испещряли темно-фиолетовые морщинки, и он выглядел еще более растрепанным, чем годом ранее, когда скорбел о смерти матери Блайт. На губе у него был порез, красный и кровоточащий, и Блайт вцепилась в прутья камеры, чтобы унять свой гнев.

Она с трудом узнала своего отца, такого маленького и невзрачного в поношенной серой униформе, прикованного к стулу. Только его глаза удерживали Блайт от отчаяния – не такие яркие и озорные, как раньше, но и не такие несчастные, как у обреченного человека. Огонь в них слегка потускнел, но она была рада видеть, что он еще не погас.

Дверь камеры со скрипом закрылась за ними, и у Блайт перехватило дыхание, когда отец взглянул на нее, и его лицо смягчилось.

– Ты отрада моих глаз. – Он откинулся на спинку стула, звякнув кандалами. – Как ты, девочка моя?

От избытка чувств у Блайт навернулись слезы, которые она не собиралась показывать. Ей так хотелось обнять отца и не отправиться за это обратно в карету.

– Уже лучше теперь, когда я увидела тебя, – ответила она. – Чего нельзя сказать о тебе. Что случилось с твоим лицом?

Когда Элайджа попытался прикрыть порез рукой, Блайт обратила внимание на охранника у входа в камеру. Если это сделал он, она сожжет его на костре. Но прежде, чем она успела уточнить, Байрон схватил ее за плечо и крепко сжал.