Чтение онлайн

С десяток одинаковых боксов: двое рабочих цепляют крюками крана двигатель прямо со сборочной линии и тянут его в такой отсек на стенд, подсоединяют линии с топливом, маслом, сжатым воздухом и электрическим кабелем, затем крепят винт и докладывают технику о готовности, сидящему за пультом управления.

"Что тут у нас"?

Множество стрелочных циферблатов, кнопок и рычажков, но, по сути, это всего лишь тахометр и ручка газа, выведенные от каждого стенда. Как-то большого ожидал… От рёва мотора закладывает уши поэтому спешу за нашим гидом прочь на воздух, несмотря на мощные вентиляторы в боксе ощутимо запахло гарью.

– Скажите, Аркадий Дмитриевич, – вскоре к нам с экскурсоводом присоединяется Швецов. – а разве никаких температурных измерений не требуется? Ведь кратковременное включение мотора может и не выявить всех дефектов в таком сложном устройстве. Или они надеются на свой контроль после каждой операции?

– И на это тоже, – Швецов видит неподалёку место для курения, но гид уже зовёт в автобус. – но, думаю, что это просто невозможно сделать. Например, температура воздушной внутри двигателя кое-где может достигать двух тысяч градусов: никакая термопара такого не вынесет, расплавится. Да и если б могла, то не всюду её можно установить, это ж не опытное изделие, а серийное. Хотя мы и на опытных такого не делаем, нет у нас оборудования, специалистов, даже в ЦАГИ нет, а американцы нас в свои лаборатории не пускают…

– Температуру можно измерять и без проводов.

– Слыхал об этом, – Швецов чиркает спичкой. – но подобных приборов не доводилось видеть. Любой конструктор за них бы душу дьяволу продал: знать точно где есть прегрев, да на разных режимах работы, где нужно ребро охладителя удлинить, а где наоборот подрезать… это дорогого стоит. А вы почему, товарищ Чаганов, разговор об этом завели? Узнали что-то у американцев?

– Нет, у них ничего, – автобус неторпливо движется к проходной по дороге на берегу небольшой речки, на другом берегу дымит магниевый завод. – а вот у нас в Москве в ВЭИ кое – какие работы в этом направлении ведутся.

"Кое-какие, но совсем не те… Архангельский работает над прибором ночного видения, а это ближний инфракрасный диапазон: один-полтора микрометра. Чтобы следить за факелом реактивной струи, надо пререходить в диапазон 3–8 мкм, а к температурам меньше ста градусов – от 8 до 15 мкм. Знаю это точно, пробовал я сделать как-то в страшно-далёком будущем тепловизор из материалов с радиосвалки. На свалке правда можно было легко найти инфракрасные фотодиоды и плату с "Ардуино". Хорошо, ПЗС у меня нет, но одноэлементный германиевый датчик легированный медью – вполне реально. Правда его нужно охлаждать жидким гелием, но и это для современной науки не проблема (возьму в ФИАНе, видел там в лаборатории у Капицы специальный сосуд Дьюра, как раз для гелия), электронную развёртку заменю опто-механической (стеклянное зеркало с алюминиевым напылением вращается электромоторчиками в двух плоскостях) или, что ещё проще – "диском Нипкова", ну и 10–20 кадров в секунду получить можно. Или нельзя"?

Немного напрягаюсь и вытаскиваю из памяти таблицу с параметрами инфракрасных материалов из какого-то учебника: тогда не пригодилась, а сейчас – бесценный документ.

"Нельзя…. из-за большой инерционности германиевого датчика: при разрешении экрана сто на сто пикселей получится один кадр за две секунды. Ладно, буду легировать германий ртутью: чувствительность почти та же, а охлаждать датчик можно уже жидким азотом, его сейчас производят в огромных количествах и он дёшев. Две большие разницы. С быстродействием тоже не ахти, примерно как с легированием медью, но, в конце концов, хочешь смотреть кино – уменьшай разрешение или смотри картину по частям. Теперь оптика – тоже из германия или боросиликатного стекла, из которого делают всю посуду для химических лабораторий. Можно сделать тепловизор! Нет и сейчас к этого особых технологических препятствий"…

– Так с кем конкретно там можно поговорить по этому делу, товарищ Чаганов? – Кажется в третий раз задаёт вопрос Швецов.

– Ни с кем не надо говорить, – прихожу в себя я. – все вопросы только через меня. Когда вернётесь в Союз, позвоните.

Нью-Йорк, 150 Вест стрит,

Ресторан "Русская чайная".

22 декабря 1937 года, 19:00.

– Сэр, ресторан закрыт, – высокий швейцар, стоящий у входа по навесом в шитой серебром ливрее преграждает нам с Олей путь в ресторан. – частная вечеринка.

Молча протягиваю ему приглашение и перед нами открывается тяжёлая дверь. Генеральное консульство устраивает сегодня в популярном русском ресторане неофициальный приём в честь советской делегации деятелей науки и культуры. По этому поводу даже Оля приехала в Нью-Йорк из Мексики.

"Шапито… низкий крашеный золотой краской потолок, черные дубовые панели на стенах, инкрустации в виде жар-птиц, красные кожаные диваны, короткие люстры с красными абажурами, цыганский хор. Почему Эйтингон решил провести приём здесь, а не в генконсульстве? Наверное некоторые из приглашённых опасались появляться на советской территории"…

– Товарищ Чаганов, э-э… – из-за ближайшего столика поднимается, широко улыбаясь, доктор Шмелёв.

– Ольга Михеева. – Протягивает руку Оля.

– Да-да, я помню… – бормочет он, но увидев строгие глаза подруги поспещно добавляет. – Николай Андреевич Шмелёв, кандидат медицинских наук.

"Блин, а вроде трезвый"…

Пожимаю руку врачу и мы проходим дальше в поисках столика номер пять: каждый солдат здесь знает свою позицию. Наш столик на шесть человек полуокружён диваном, занимаем места с краю, заказываем красное вино у тут же подскочившего к нам официанта и оглядываемся: ресторан почти пуст, хотя мы пришли вовремя. Неожиданно со стороны гардеробной в зал влетает красивая молодая женщина в чёрном платье с декольте, жемчужными бусами на груди и белой облегающей шапочке, из под которой выглядывает завиток белокурых волос и начинает драматично крутить головой по сторонам в поисках кого-то.

"Актриса"?

– Ольга Бакланова, – наклоняется к моему уху Оля. – знаменитая актриса театра и кино… не вернулась в страну в 1926-ом.

– Глеб?! – Вскрикивает женщина, увидев поднявшегося из-за стола по стойке смирно молодого человека и бросается к нему.

"Какая красавица"…

– Брат… какой красавчик. Десять лет не виделись. – Шепчет подруга, затем подозрительно скашивает на меня глаза. – Чаганов, она тебе в матери годится, ей сорок один.

– Не может быть! Я бы больше тридцати не дал.

– Представь себе. – хмыкает она.

Бакланова плача обнимает брата, а тот опустив руки стыдливо оглядывается по сторонам. Ресторан начинает потихоньку заполняться, хорошо одетые люди с бокалами в руках образуют группки на маленьком пятачке перед небольшой эстрадой, мы с подругой направляемся к ним.

– Оленька! – Любовь Орлова чуть заметно заговорщически подмигивает ей и увлекает в сторону. – Надо пошептаться…

Рядом с ней Григорий Александров, подтянутый и добродушный в смокинге с поблёскивающими в свете электрических огней шёлковыми лацканами. Интересуюсь планами, оказывается показывая "Волга-Волгу" они с женой собираются проехать по всему восточному побережью, а через месяц будут в Голливуде.