Нагант
Шрифт:
– Ты, сволочь, всех моих подруг перетрахал. – А потом, глядя в глаза: – Люблю тебя, Антон!
Глазки преблядские, а трахается, как заяц, штрык-штрык – и на бок, даже не верится.
Вадик спросил:
– А я как трахаюсь?
– Ой, ты как медведь, – я к нему прильнула.
Он сказал по секрету, что поступает в духовную семинарию, я размякла и правду-матку наружу.
Он смутился:
– Откуда эта нечистоплотность? Твоя набожность изумляет, но помни, Викочка, цена ей – копейка!
Я бы слушала его полжизни, но надо было решать, и обо всем написала Диме в армию. Ездила к нему на присягу.
Димина мама успокоилась: «Вместе, дочка, ждать будем», – и угощала консервацией.
Я смеялась, потому что давно подъебывала Юльку:
– Юлька, как минет делать?
Она говорит:
– Ты помидор консервированный когда-нибудь ела?
Юлька вообще по-нормальному не трахается, ей бы в жопу – она жопой кончает.
Приперлась со своим Толиком и задрачивает:
– Ну что, Вика, отобьешь у меня мужа?
Я отмахнулась:
– Сдался мне твой Толик!
Думаю: вот стерва, Сашку простить не может, он сказал, что я как солнышко, а через неделю на коленях стоял, просил прощения, что подцепил у Анжелки, я чувствовала гордость и красила губы.
А Толечка сам как миленький прибежал с шампанским, смущался и похабно шутил, норовил раздеться и показывал бицепсы.
Я сказала:
– Толик, главное не это, – склонилась над ним близко-близко – какая у него некрасивая пористая кожа!
А Толик, дурак, улыбался, думал, что я им любовалась.
Позвонила Юлька:
– Вика, блядь, чтоб Толик был дома немедленно!
Толик позеленел и побежал подмываться, обещал, что разведется, но соврал.
И Димина мама тут как тут. Обозвала нецензурно убийцей, будто Дима хотел повеситься, но передумал и шлет мне солдатское письмо.
Я похвасталась перед Анькой. Она прикупила французский дезик и довольна.
– Что-то он вонючий, твой дезик, – присмотрелась, – лохонули тебя, зайчик, это не Франция, а Польша!
Обиделась.
И Тигран тоже разумничался:
– Зачем на рюмке оставляешь помаду?
Но я его сразу поставила на место:
– На перчике любишь, когда помада, вот и не пизди, пожалуйста, Тигранчик!
Словом, напилась и пошла к Лирке ругаться.
– Что, – говорю, – позавидовала чужому счастью, ты мне была как родная, а теперь ненавижу тебя! На «Жигули» польстилась, только они не Артема, а его брата! Чао, Лирочка, не забывай, что вместе на море отдыхали!
Вова не хотел меня тогда отпускать, божился, что женится и увезет в Израиль, он сказал:
– Ты обязательно с кем-нибудь переспишь, а я так не могу.
Но я все равно поехала и не трахалась, пока мы не опоздали на поезд.
Кто-то из местных предложил нас на колхоз пустить, я села и реву, а он говорит:
– Не плачь, жена с дочкой у тещи, ночуй, приставать не буду.
Я лежала рядом, лежала и вдруг поцеловала, а потом еще раз, и так возбудилась, что сама на него влезла.
А Лирку таки на колхоз пустили, я вначале подумала, что жалко Лирку, а потом решила – не сахарная.
С поезда голову вымыть не успела – Вова заявился, пристально посмотрел, все понял и ушел, опять пришел, я шепчу:
– Вовочка, прости…
Он отвечает:
– Я простил, я для тебя на все готов!
Дала ему стричь мозоли и осознала – не люблю! Поэтому, когда мальчики позвали кушать дыню, поехала.
Андрей, пьяный до синих писюнов, утром извинялся, говорил, что ничего не помнит, но я не простила:
– Ты меня побил и изнасиловал!
Закурили с Машенькой, жизнь поперек горла, я не выдержала:
– Ты, главное, Лешу береги, не блядуй понапрасну.
Навещу, решила, Вадика в семинарии. Стал серьезный и одухотворенный, хотя учится неважно. Я ему пощекотала, а он руку отвел:
– Грех…
Зашли в церковь, Вадик принюхивался ко мне, я говорю:
– Обычные дела, тампакс протек, а в вашей глуши теплой воды нет.
Он меня за локоток и вывел из церкви.
Я ему все начистоту и высказала:
– Много, блядь, воображать стал, я, может, тоже в семинарию поступлю! Выискался!
Бегаешь тут вокруг вас, как Фигара сраная, и ни капли благодарности!
Не больно!
Из курильницы, похожей на восточный кувшинчик, отлетали сизые ленты дыма, под нажимом фантазии готовые конденсироваться в смешного джинна, облаченного в халат, чалму и сафьяновые туфли с загнутыми носами. В помещении остро и удушливо пахло горелой пластмассой с примесью ладана.
Я осмотрелся. Немолодая женщина, вскинув руки, по-цыгански трясла рукавами, и непрошеные мысли о Хоттабыче сразу обернулись новым сказочным фантомом – Царевной-лягушкой. Затем внимание перекинулось на моего липкоголового соседа с огромным крестом поверх рубашки. Золотая цепь явно предназначалась для сказочного дуба из Лукоморья и пушкинского ученого кота. Распятая фигурка Иисуса была сделана со множеством анатомических тонкостей, в глазницы пошляк-ювелир вставил даже искристые зеленые камушки.
Нежно мычал детский хор, и по этому бессловесному вокальному фону, как по ковру, бежал, кривлялся и приплясывал голос проповедника:
– Вы только подумайте! – трещал он в манере гнусавой джазовой а капелла. – Мы живем в мире физических страданий! Или страха перед ними! И вдруг! В один прекрасный день! Или ночь! Физические страдания заканчиваются! Вы скажете: «Как же так? Боль – это же единственная возможность совершенствовать дух!» – Паства прогудела какое-то совиное угу-у-у. – Я тоже так раньше думал, – голос проповедника выгнулся кошачьим хвостом. – Но потом все понял. Телесные муки! Своей примитивностью отвлекают от главного! Можно ли страдать от геморроя и думать о Боге? Нет! Боль отвлекает вас от души! Лишь избавившись от боли, вы сможете приблизиться к Богу!