Чтение онлайн

— Спросим в следующем письме, — сказал Томми. — Она, наверное, на это скоро ответит.

До самого вечера разговор вертелся вокруг Фриды.

Когда в закусочной буфетчик принес им пирожков, Томми принялся рассказывать, какие пирожки умеет печь его сестра:

— Жирные-жирные. И рассыпаются. Я один раз двадцать штук съел. Подряд. Никак не мог остановиться. Она для всех приготовила и оставила на плите. А я все съел.

— Двадцать штук? — удивился матрос. — Они, наверное, маленькие были.

— Ну да — маленькие. Больше этих.

— Как же ты съел?

— Я тебе и говорю, что я чуть-чуть не умер. Меня в больницу возили.

— Ну и что?

— Доктор меня катал. Знаешь, как лошадь катается, когда объестся? Только так и спасли…

Расстилая свой пиджак на трубах, он вспоминал о том, как чисто Фрида стирает простыни.

— Такие белые, что просто ложиться страшно. Я на них никогда не спал. Потихоньку сверну и ложусь прямо на матрас. Она всё удивлялась, почему они у меня так долго не пачкаются…

Через неделю мальчик принес с почты новое письмо. Они снова отправились в ту же закусочную. Матрос с волнением следил, как Томми распечатывает конверт.

— Ты осторожнее. Не разорви.

В письме было сказано, что отец поправился и уже ходит, что Сэнди решили не брать и справляться своими силами. После разных домашних новостей и просьбы вернуться скорей домой, мальчик прочел:

Матрос густо покраснел. Он оправил на себе уже совсем расползшийся свитер и спросил:

— Так и сказано — мистеру Спиду?

— Так и сказано.

— Покажи.

Мальчик подал ему письмо.

— Покажи, в каком месте.

Томми показал.

Нахмурив брови и шевеля губами, матрос с усилием прочел:

— Верно… «Мистеру Спиду».

Он был очень польщен. Ни разу в жизни его еще ни кто не называл мистером Спидом.

Два следующих дня постоянной темой разговора было письмо.

— Хорошо, что она не стала брать этого Сэнди, — говорил Майк неожиданно, когда они отдыхали во время короткого перерыва на работе. — Из пьяницы никогда толку не будет. Я раз на китобое ходил, так у нас стрелок был. Вахтенный кита заметит, а он пьяный лежит. Никто не мог понять, где он выпивку прячет. Нас всех обыскивали перед выходом в рейс…

Разговор переходил на китобойный промысел, но в конце его матрос вдруг снова возвращался к письму.

— Если у отца нога еще болит, надо на ночь спиртом растирать. Ты напиши ей.

— Напишем вместе, — говорил Томми.

За месяц мальчик принес еще несколько писем. Майк теперь активно участвовал в составлении ответов. Постепенно он вошел в жизнь семьи, которую знал по письмам и рассказам Томми.

Матрос стал приветливее и общительнее. Всю жизнь он работал в случайно собранных коллективах, где каждый думал только о самом себе. И Майк тоже привык думать только о самом себе. Его мир был замкнут палубой парохода и портовыми кабаками. Мальчишка, с его рассказами и особенно с его постоянной заинтересованностью делами своей семьи, раздвинул этот мир. Кроме вечно сыплющих ругательствами боцманов и равнодушных ко всему буфетчиков в портовых харчевнях, в сознание матроса прочно вошли отец и мать мальчика и его сестра Фрида. Матрос размышлял теперь не только о своей судьбе, но и о жизни на далекой ферме во Флориде.

Кроме того, Томми с его способностью замечать в людях интересное и забавное научил его присматриваться внимательнее и к тому, что окружало его сейчас.

Всё чаще и чаще Майк задумывался, не остаться ли ему на берегу и не попробовать ли начать что-нибудь новое.

Однажды, выслушав очередной рассказ о том, как умна и добра Фрида, матрос несмело сказал:

— А что, она, пожалуй, и смотреть не стала бы на такого парня, как я?

— Почему не стала бы? — сказал Томми серьезно. — Ты человек хороший.

— Да я ведь необразованный совсем. А она, видно, не меньше твоего книг прочла.

— Ну и что же. Зато ты работящий. Вон тебя на помойке как любят.

По мере того, как в приносимых мальчиком письмах всё увеличивалась часть, начинающаяся словами: «Передай мистеру Спиду…», матрос всё чаще и чаще задумывался о девушке, которую так красноречиво описывал его друг.

Между тем здоровье мальчишки ухудшалось.

В город пришла весна. Стало тепло, но в воздухе была разлита томительная сырость. Утром над улицами поднимался едкий туман. Днем то и дело моросил дождь.

Томми по утрам просыпался раньше матроса и долго скорчившись сидел на трубе. Лицо у него стало совсем серым, глаза потускнели. Он и раньше был худ, но теперь лицо его совсем обтянулось, скулы выступали.

Он стал хуже работать и быстро утомляться. Прежде старший рабочий не имел случая к нему придраться, но теперь он часто останавливался возле Томми и подолгу смотрел, не пропускает ли он металлического лома. При нем руки мальчика ходили с прежней быстротой, но как только старший рабочий отходил, Томми бессильно опускался на корточки и подолгу сидел, равнодушно глядя на суетящихся рабочих.

Воздух на помойке становился всё тяжелее с каждым днем. Мусор оттаивал, над холмами поднималась густая вонь. Здесь и здоровому человеку было тяжело дышать. Мальчик же просто задыхался. Кашель теперь терзал его непрерывно. Иногда он не спал целыми ночами, и, просыпаясь на трубе, матрос всегда слышал сухой лающий звук.

Томми стал молчаливее и безучастнее к тому, что происходило вокруг. Теперь уже матрос стал обращать внимание мальчика то на нелепую фигуру разодетой женщины с жирной собачкой на тротуаре, то на интересную витрину магазина. Томми отвечал ему слабой улыбкой.