Чтение онлайн

У моста встретила Катю Ступицкую. Их группа возвращалась с прогулки.

— Ты знаешь — Зина из девятого класса решила идти в училище на повара учиться, — озабочено сказала Катя.

— Почему? Мы же с ней мечтали об институте, — удивилась я.

— Может, поговоришь с ней?

— Ладно. На днях заскочу. Сегодня мне уже пора домой. Пока!

— Пока! — ответила Катя и помахала мне рукой.

Меня обеспокоило известие о перемене решения Зины, и я, пытаясь разобраться в причинах ее поведения, вспоминала все, что знала о ней.

Познакомилась с Зиной еще в прошлом году, на районной выставке детского творчества, где, в основном, были поделки девочек: коврики, вышивки, вязание. Работы Зины мне понравились больше всех. Мы разговорились. Я отметила в девочке самостоятельность, ответственность, умение отстоять свое мнение. Говорила она уверенно, четко. Ей пятнадцать. Худенькая, сероглазая, с ярким румянцем на круглых щеках, покрытых нежным пушком. О таких говорят — «персик».

Летом детдомовцы целыми группами разъезжались по пионерским лагерям. Встретилась я с Зиной только в октябре и не узнала. Осунувшаяся, бледная, выражение лица то злое, то безразличное. Ссутулилась. От девчонок узнала, что учится плохо, дерзит. Воспитатели решили, что у нее переходный возраст, и успокоились. А я не раз слышала от бабушки, что поведение ребенка — реакция на отношение взрослых. Может, обидел кто? Спросила у друзей Зины. Как будто все в порядке. К Володе подходила. Он смешной, но добрый. Ходит, подавшись вперед, словно голова тяжела для его тощей нескладной фигуры. Весь детдом знал про их любовь. И сама Зина как-то рассказала мне о его первом признании. Оно тронуло мое сердце. Я и сейчас представляю, с каким восторгом она рассказывала:

— Мне было шесть лет, а Вовику семь. Он уже в первом классе учился. Под Новый год выпал пушистый-пушистый снег, и ребята дружно лепили снеговиков. Потом все ушли в корпус, а мы с Вовиком остались. Мы так увлеченно возились, что нас не тронули. На улице темно-темно и совсем не морозно. Стоим, смотрим в черное бархатное небо с огромными яркими звездами. Я испытывала в тот момент незабываемое, удивительное, странное чувство восторга и восхищения. И вдруг Вовик, поправляя голову снеговику, говорит мне: «Я люблю тебя». Переполненная ощущением красоты ночи, я не ответила. К тому же его слова были для меня неожиданными. Я была тогда очень страшненькая: лицо круглое, толстое, глаза узкие, нос картошкой. Видно, под влиянием красоты природы в Вовике что-то проснулось, и ему захотелось об этом сказать. А я была рядом.

— Нет, в этот момент ему все казалось прекрасным, и ты тоже, — возразила я. — А меня внешность никогда не волновала.

— Посмотрела бы я на тебя, будь ты дурнушкой! — фыркнула в ответ Зина.

— Я страшно тощая, но совсем не переживаю. Кости есть, — мясо нарастет. Бабушка шутит, что «изящная худоба говорит о породистости». Как-то в мечтах я придумала для себя резиновую надувную одежду, чтобы выглядеть «гладкой», но потом решила, что, когда вырасту, фигура сама исправится, — поделилась я.

— Из гадкого утенка не всегда лебедь вырастает, — грустно отозвалась тогда Зина...».

А этой зимой друзья сообщили мне непонятное, неосознаваемое, страшное: «Зину в пионерском лагере использовал врач. Теперь ей жизнь не мила. Проклинает весь белый свет».

— Что делать? Взрослым сказать? — спросила я.

— Для них главное, чтобы ЧП в детдоме не случались. Они, как водится, молчать будут, а Зину в училище сдадут. Было уже такое, — хмуро ответила мне Лена, подруга Зины.

— А кто врача накажет?

— Никто. Не домашняя. Заступиться некому.

Я почувствовала, что в этот момент все эти невообразимо разные дети с одинаково напряженными печальными глазами были едины в своей ненависти и презрении к взрослым.

Во мне поднялась буря возмущения. Володя, друг Зины, четко сформулировал мои чувства: «Убивать таких надо!»

— Трус этот доктор. Беззащитных легко обижать. Раньше хоть дуэли были, — вздохнула Лена.

— Дуэль — глупость! Мура, ерунда! А если погибнет невиновный? Погибать должен подлец! Не понимаю смысла дуэли! Доктор — гад! Бездарный прощелыга! Норовит легко отделаться. Не выйдет, — со зловещим видом сказал как отрезал Володя, не скрывая бунтарского настроения. Его глаза пылали мщением.

— Ты в своем уме? Рехнулся? Это дело обмозговать надо, обкашлять. Не ищи неприятностей на свою голову, пораскинь сначала мозгами. Нельзя убивать: в тюрьму засадят, вся жизнь наперекосяк пойдет. В два счета хребет сломаешь, — не на шутку встревожились старшеклассницы.

— Это уж точно! Не ввязывайся в опасную игру. Оплошаешь, все прахом пойдет. Не форсируй события. Надо с Лидией Ивановной посоветоваться, — не скрывая обеспокоенности, предложила я простой выход.

И замолчала, продолжая взвешивать в уме возможные последствия предполагаемого безрассудного поступка Володи. А он неожиданно нагрубил мне.

— Не строй из себя дурочку! Ты же все понимаешь. Поговорим без обиняков. Кому нужно пустословие, сю-сю лю-лю всякие? Преступление не должно оставаться безнаказанным. Нам за малейшие шалости влетает, а взрослым все с рук сходит! Этот доктор — сволочь, хитрый подонок, духовный и нравственный труп. Зачем такие на свете живут?! — негодующе сузив глаза, сквозь зубы процедил Володя.

Потом он как-то быстро остыл, вздохнул и напоследок сказал со смешком:

— Считайте, что я глупо пошутил.

В тот же день он пропал из детдома. Через три дня милиция нашла его и отправила в колонию за то, что он кирпичом проломил доктору голову. Не добились от мальчика объяснения причины нападения, хотя в глазах следователя дети видели радость охотника, вышедшего на долгожданный след. Володя стоял у стола начальника как пришпиленный и молчал. Бремя угрызений совести не давило его. Он не убил. Он защищал честь и достоинство... Был только неожиданный жуткий животный бессознательный страх от содеянного, жгучая тоска и сумятица... Когда увозили в колонию, прошептал сквозь слезы: «Как перед Богом говорю, он заслужил!»

Может, Володя считал тогда, что страшнее того, что уже совершил, нет ничего на свете? Знать бы ему, что ждет его. Сколько еще хлебнет горечи, разочарований? Устоит ли, выдержит ли? Ох, лихо ему будет! Я уже слышала одно «яркое повествование» на эту тему.

Володя рано познал цену страданиям. Его всегда обуревали горестные мысли. А теперь еще сжег за собой мосты... Он выбрал глубоко невежественное и по-детски искреннее воплощение утопии о всеобщем человеческом счастье... Душа моя рыдала и металась между законом и безвыходностью сложившейся ситуации, в которой всегда крайний — глупый детдомовец.