Чтение онлайн

Стремление к социальному освобождению усилилось не только после сентябрьского поражения и в результате установления режима гитлеровских оккупантов. Борьба с социальным неравенством в Польше происходила с момента получения независимости после вековой кабалы.

Положение рабочих и крестьян было предметом внимания и буржуазных правительств, особенно когда они должны были принимать решения о выделении средств на подавление демократических стремлений трудящихся города и деревни. История тех лет напоминает об усмирении деревень, о постоянном росте налогов и обязательных поставок и все более низкой заработной плате на заводах и в поместьях, о тюрьмах, переполненных «политическими», которых боялись, зная, что их призывы к социальному равенству не пройдут бесследно. Эти опасения были вполне оправданы.

Уже в первые месяцы гитлеровской оккупации тысячи листовок покрыли польскую землю, и их содержание и значение были однозначны. О них стоит напомнить.

Идеи национального и социального освобождения были путеводной звездой польского народа в течение всего периода гитлеровской оккупации.

Вопрос «Что дальше?» беспокоил и самоотверженных, готовых все отдать родине бойцов из партизанских отрядов Армии Крайовой на Волыни. Что потом, после победы? Неужели опять работа на господ, как раньше?

С 1 января 1944 года настроения польского общества улучшились. Вместе с созданием Крайовой Рады Народовой страну облетела весть о ее программной декларации. Ее содержание полностью отвечало интересам трудящихся городов и деревень: передача крестьянам помещичьей и оставшейся после немцев земли, национализация фабрик и заводов, транспорта, банков… Народ должен был стать полноправным хозяином освобожденной страны, которой будут возвращены исконно польские северные и западные земли. В декларации говорилось о прочных связях и братском сотрудничестве с Советским Союзом.

Эмигрантское правительство и его представительство в стране не могли дальше хранить молчание в такой ситуации. В марте 1944 года в декларации «За что борется польский народ» было решено наконец объявить об определенных социальных реформах. Это, однако, были туманные, сильно завуалированные полумеры: раздробление промышленной собственности, парцелляция частных владений свыше 50 га, причем их хозяева должны были там оставаться и впредь в качестве управляющих государственными имениями… В эмигрантском котле все кипело. Кому на руку были эти половинчатые, более того, не обязательные «радикальные» перемены в Польше? В вопросе отношений с Советским Союзом эмигрантское правительство продолжало занимать непримиримую антисоветскую позицию.

Партизанам Гарды эта правда открывалась вместе с маршем на восток, к Припяти. Они услышали ее от офицеров 1-й армии Войска Польского. Для других отрядов Армии Крайовой это все было еще очень отдаленным и туманным. «Верхушка» Армии Крайовой не спешила делиться подобными известиями с партизанами — в основе простыми крестьянами и рабочими. А ведь эти вопросы имели для них такое же значение, как сама жизнь.

Закончился очень короткий для партизан день. Заходящее солнце напоминало о приближающемся моменте выступления.

— Встать! — приказывают командиры советских и польских подразделений.

И опять глухое шлепание по лесу. Четвертая ночь подряд. Позади остались места дневных привалов: урочища Загимне, Буды, Карчаниха, болота Замоче… Каждую ночь партизаны шли по десять с лишним километров в духоте, перехватывающей дыхание, которая туманом парила над тенями людей. Они действительно походили на тени, эти измученные люди, проклинающие несносных комаров и голод, от которого подводило живот.

— С меня хватит!.. Я больше не могу.

— В глазах потемнело. О боже, я ничего не вижу.

— Родимые! Оставьте меня. Вам легче будет.

— Перестань хныкать! Ты не ребенок. Так с каждым может случиться.

— Братья! Есть… Хоть бы кроху хлеба…

— Эх, болван. Попал на сытых! Есть ему захотелось! Может, тебе ветчинки с кофейком?

— Успокойся! Не дразни, меня самого тошнит от голода.

— Мои кишки тоже пустые, но я ничего не говорю. Не жалуюсь, не ною, как этот недотепа.

— Хоть кроху!

— Все получили равные порции. Не надо было все сразу съедать. Следовало понемногу…

— Но ведь уже четвертые сутки!

— Какого черта ты подсчитываешь? Думай лучше о дивчине, как ты ее тискаешь в сарае… Или восхищайся небом над головой. Радуйся, что вообще жив и идешь к своим из этого ада…

— А может, у тебя есть что-нибудь?

— Парень! Возьми кусок сахара, пососи и не думай про еду.

— Благодарю тебя, Ваня, спасибо.

— Больше у тебя нет, дружок?

— Тише вы, болтуны! Хотите, чтобы швабы угостили нас свинцом?

— А чтоб их…

— Только бы через фронт!

— И что?

— Тогда ударим. Хватит играть в прятки. Подумай, сколько месяцев приказывали нам ждать!

— Это имело свой смысл.

— Смысл?

— Вот именно. Командиры предвидели и надеются…

— Надеются? На что?

— Что гитлеровцам удастся наконец остановить движение русских.

— А что творят оккупанты на родине!

— Дорогой! Пока Андерс вместе с англичанами и американцами доберется до Польши…

Далекий гул орудий эхом прокатился над болотами. Он доносился откуда-то с востока и все время нарастал.

Прислушивались с беспокойством и надеждой — с беспокойством, чтобы только не началось сейчас, когда они затерялись среди болот, и с надеждой, что, возможно, в нескольких километрах к западу проходит фронт… Однако далекий грохот умолк. Замерло его дрожащее эхо. Партизаны двинулись дальше, начались разговоры.

— Хорошо, что удалось вырваться из шацких лесов.

— О, там бы нас швабы всех до одного…

— Идем, чтобы бороться!

— Бороться надо. Но кто и как нас за это поблагодарит?