Чтение онлайн

— Вы еще подумайте, Олена Романовна. А у вас какое обязательство по кукурузе, Катерина Юстиновна?

Девушка зарделась и доверчиво, с глубоким волнением посмотрела на агронома.

— Если плохая погода, то тридцать; если получше, то сорок; если хорошая — пятьдесят. А какая будет погода, Григорий Иванович?

— Хорошая, Катерина Юстиновна.

— Записывайте, Григорий Иванович, шестьдесят, как и Ксении Петровне.

— Ты, девчонка, спятила? — не выдержала Олена. — Кто ж наперед угадает, какая будет погода? Что, Григорий-то Иванович с богом на одном облаке сидел?

— Так, по-вашему, Григорий Иванович так себе, зря проходил в институте высокие науки? Такое говорите про товарища агронома — это просто… ой, ну, до того не то, что прямо ох!

— Ну, Григорий Иванович, хоть и не верю, что может столько уродиться на гуцульском поле, влепите там и мне целых двадцать и пять! — в сердцах выпалила Олена Побережник. — Не видать мне теперь покоя все лето!..

Гуцулки выходят из класса. К Дзвиняч, размахивая конвертом, подбежала дочка.

— Мамочка, вам письмо!

— От кого, Калинка?

— Угадайте!.. От Марии Васильевны, из России.

— Не забыла Мария Васильевна! — Ксеня прижала письмо к груди.

— Прочитайте, мамочка, а то я больше выдержать не могу.

— Девушки, завтра — не забудьте — золу собираем, — обращается Дзвиняч к своему звену.

— Не забудем, Ксения Петровна. Еще до завтрака заедем за вами.

Девушки с разговорами и песнями расходятся по голубым улицам села. Ксеня Дзвиняч, обняв дочку, медленно идет домой, и сменяющиеся мысли меняют по-девичьи непосредственное выражение лица ее.

По дороге, почему-то часто оглядываясь, шагают Настечка и Катерина.

От поникшей, занесенной снегом вербы отделился Иван Микитей.

— Настечка!

Девушка остановилась.

— Это ты, Иван?

— Кто же еще может так усердно подпирать дерево! — удивляется Катерина. — Не будь твоего Ивана, оно давно уж упало бы на дорогу.

— Надо же, Катеринка, следить за озеленением села. О том и агрономы говорят, — добродушно улыбается Иван, не сводя глаз со своей любушки.

— Я, пожалуй, отстану от вас! — Катерина стала как вкопанная посреди улицы.

Иван и Настечка пошли вперед, а Катерина оглянулась, вздохнула, потом прошла было еще несколько шагов и снова оглянулась. Но нигде не видно знакомой фигуры. Только из боковой улочки выходят Лесь и Олена Побережники. Катеринка прижалась к придорожному осокорю, и ей слышно каждое слово Олены.

— Упиралась, упиралась я, а эта дерзкая девчонка, которая с товарища агронома глаз не спускает, возьми да и запишись на шестьдесят, — ну, тут уж я не выдержала: «Влепите, говорю, мне целых двадцать и пять, хоть и не верю, чтобы столько у нас уродилось…» Что ж ты на это скажешь?

— Скажу, что ты, Олена, настоящий элемент! — отрезал Лесь. — Тебе не звеньевой быть, а пугалом, да и то для одних желторотых воробьев!

Грянь посреди зимней улицы гром, он не так поразил бы Олену, как слова мужа. Она широко раскрыла рот, — но что будешь делать, когда у нее язык отнялся!

Сквозь белый яблоневый цвет облаков проглянул месяц, и оробевшие тени, рассеиваясь, унеслись вдаль. Вокруг замерцали бесчисленные искристые озера слежавшегося снега, над обледенелыми горами тихо покачиваются густые ветви созвездий.

Улица, по которой идет Василь Букачук, так живописна, что он не может не запеть:

И ему освещают дороженьку и месяц и ясная звезда.

— А на наших лесорубов ни днем, ни ночью угомону нет! — приветствует его Катерина, выходя из переулка.

— Ни днем, ни ночью! — соглашается Василь. — А ты, Катеринка, тоже себе угомону ищешь или уже от него домой бежишь?

— Сам угомонись! — с сердцем ответила девушка и оглянулась.

— Рад бы! — засмеялся парень. — Желаю тебе угомона молодого да чернобрового.

Вот и край села. И уже выбегает навстречу Мариечка. Тени лунной ночи не в силах скрыть ее волнение и улыбку.

— Мариечка!

— Василь!

— Ждала?

— Нет, не ждала, — Мариечка надула губы.

— Почему?

— Не нужен ты мне такой… такой противный!

— Неужто подурнел? Мать не нахвалится мною, а ты…

— Не верю, не верю. Сам ты собой не нахвалишься… Что так долго не приходил?

— Как же, не приходил! Ты вот лучше скажи: почему не ты, а дед Савва попал ко мне в объятья?

— Опять? — смеется Мариечка.

— Опять, — вздыхает Василь.

— И опять про жизнь разговаривали?

— Про жизнь. Сам уже кирпичный завод строит, а все поет: как это его морги перейдут в колхоз? Где он теперь? Дома?

— В колхозе, не дает Сенчуку покоя. Каждый день отколупывает над Черемошем глину, разогревает ее в хате, а потом несет в правление с таким видом, точно у него клад в руках. Уже и техников убедил, что из такой глины кирпич будет звонкий, как колокол. Поздно приходит.

— Вот это хорошо, а то когда к тебе ни заглянешь, а уж дед тут как тут — въезжает в любовь со своими моргами. Что он, молодым не был, что ли?

— Когда-нибудь, Василько, и ты станешь таким.

— Я? Да никогда! И довольно про деда Савву, поговорим про наше. Так не высматривала меня?