Наблюдатель
Шрифт:
***
К вечеру Кильков рванул снова в госпиталь, вспомнив, что забыл формально зафиксировать беседу и подписать бумажку у Боракина. Надо было поскорее завершать это дело. Он привычно забежал в знакомый коридорчик, но койка была пуста и чисто застелена. Женя сунул нос в палату, где лежали два других фигуранта дознания, но и там никого не оказалось. Дед-ветеран с перебинтованной головой сообщил, что мальчишек куда-то перевели.
Заведующий отделением ничего не смог сообщить о судьбе своих пациентов, кроме того, что им резко полегчало и начальство повелело вернуть их в часть.
– Ну, и ладно, – решил Евгений, – тем лучше.
Через полчаса он уже был в комендатуре и сидел в кабинете у подполковника Бузина.
Тот с интересом прочитал докладную записку, хмыкнул, хихикнул и засунул бумаги в нижний ящик сейфа.
– Вот что, – сказал он, вставая из-за стола, – давайте не будем возиться с этой дурацкой историей. Распишитесь здесь.
Подполковник придвинул к Евгению папку с бумагами.
Приказом по комендатуре материалам дознания, связанным с личным составом батальона обеспечения присваивался гриф «секретно». Пришлось Килькову расписаться под приказом в колонке допущенных и ознакомленных. Таковых оказалось, помимо его самого и подполковника, всего двое.
– Можете быть свободным. Я направлю в ваш центр представление на поощрение за отличную работу дознавателем, – попрощался Бузин, – и помните о неразглашении. Он пожал руку Жене и, как ему показалось, хитро подмигнул.
Кильков решил, что с него на сегодня уже довольно приключений и отправился домой, по дороге снова и снова прокручивая в уме историю с тремя бойцами и музой поэта. Смутное подозрение расплывчато маячило где-то, но никак не проявлялось в полном контуре …
– Женя, – радостно встретила его жена Аня, – как хорошо, что ты сегодня так рано. Поужинаешь по-человечески. Тебя, кстати, уже два раза Витя спрашивал из тридцатой квартиры.
– Зайду к нему после ужина.
Поесть спокойно не удалось из-за нового появления Красавина.
Он немного помялся, отказался от угощения и попросил рассказать о тех солдатах, про которых были расспросы у Софочки. Евгений отвечал уклончиво, упирая на то, что больше графиню не беспокоил и, вообще, никакого интереса это дело не представляет.
– Понимаешь, – возбужденно продолжал Виктор, – весь наш бомонд в панике. Его сотрясают слухи о том, что Софочка вырубила и искалечила троих молодых парней, которые ей чем-то помешали. Слышишь? Троих здоровых бугаев, как котят! Якобы, с использованием боевых приемов. Похоже, что речь о твоих солдатиках. А?
– Мало ли, что болтают. Язык-то без костей.
– Именно. Именно. Ты подумай-ка, чего только не болтали в салоне у Софочки наши гнилые интеллигенты.
– И что?
– А то! Уже давно зрело подозрение, что стукач в этот салон затесался. Слишком много в соответствующих органах обо всех было известно. Мне, вот, безобидный анекдот намедни припомнили при оформлении загрангастролей. Вербовать пытались. Еле отвертелся.
– Неужели Софочка?
– Похоже. Из простой библиотекарши киллеру не вылупиться. Ведь не все ясно и с делами давними. Кто тогда, в тридцатых, Поэта сдал? Дело было темное. А как можно четырехкомнатную квартиру в одиночку сохранить в этом краю безнадежных коммуналок?
– Извини, Вить, – Кильков почесал затылок, – я тебе ничего рассказывать не имею права, но подозреваю, что в этот салон лучше не соваться.
– Понял, не дурак, – Виктор торопливо попрощался и стремительно исчез.
Евгений хмуро закончил ужин и повернулся к жене.
– Ань, правда, хорошо, что у нас в семье никто стихов не пишет? Такая с ними морока….
***
– Кильков, – обратился к Евгению начальник отдела, – хорошие новости. Вас исключили из списка дознавателей части? Я настоял. Можете спокойно работать. Плановый срок уже поджимает…
– Служу Советскому Союзу! – принял стойку «смирно» Евгений.
Вскоре он уже сидел в библиотеке и заинтересовано листал брошюрку, издали напоминающую наставление по перевозке войск или поэтический сборник…
Командировочка
– Тьфу на тебя!.. – услышал я неожиданно в тамбуре вагона и тут же автоматически попытался утереться, чувствуя некоторую оторопь от подзабытого уже выражения. Так я и не привык к этому южнорусскому словесному проявлению дружеских чувств, расшифровать которое довольно трудно по причине высокого эмоционального накала и обильного смыслового наполнения, но можно очень грубо представить в виде:
– Ты отлично выглядишь, рад тебя видеть и, дабы не сглазить, плюю через плечо на скопившихся там бесов…
Я вгляделся и узнал отставного мичмана Рябко, не утерявшего «на гражданке» ни округлости фигуры, ни румянца щек. Так и хотелось поместить его фотографию на баночку с детским питанием.
– Боря! – обрадовался я сослуживцу, обняв его за плечи, – И на тебя, дорогой, ТЬФУ раз двадцать… Где ты, что поделываешь?..
Оказалось, что причалил он капитально в том самом городе, куда я ехал в командировку и, будучи знатоком баталерного дела, успел уже завоевать авторитет в хозяйственных лабиринтах районной администрации.
– Никакого порядка у шпаков, – сетовал он, – только на нас, на флотских, все и держится.
Я, в свою очередь, тоже пожаловался Боре на начальство, кинувшее меня в командировку в эту тьму-таракань. И это на третий день по прибытии с многомесячной боевой службы. И не дав привыкнуть к земле, нормальным людям и странным созданиям противного полу.
– Есть в ваших местах какой-то почтовый ящик в смысле закрытого НИИ. Знаешь такой?
– Конечно. У меня куча знакомого народа там работает…
– Так я испытания их новой аппаратуры провел в море. Протоколы сваял, таблицы нарисовал, но все – коту под хвост.
– Почему это?
– А номера инвентарные на блоке и на бумагах к нему не сходятся! Убывали-то в моря, как всегда, впопыхах. Ящик привезли за час до отхода. Еле успели расписаться, да печати поставить. Видать, что-то и прошляпили. Вернулись. Надо обратно технику отгружать, а цифири не те…
– Ну и хрен с ними.
– Хорошо бы, да все железки грифованные. На секретном учете. Вот, особист уже кругами забегал. Чует во мне внутреннего врага… Теперь еду разбираться.