Чтение онлайн

– Господи, мать пресвятая богородица!.. Вот радостьто! Привел господь на старости опять увидаться!.. Матвей Матвеевич! батюшка! И вы, Иван Александрыч! Да ч го же такое, и Виктор Германович здесь!

Он в умилении замолчал, склонив голову набок и улыбаясь, а машинка в его груди еще просвистела две жалобные нотки.

– Да как же это вы так... все-то разом? Точно сговорились?
– заговорил он снова, здороваясь со всеми за руку.
– Почтение, сударики мои! поклонился он приказчикам, приветливо улыбаясь, отчего все лицо его сморщилось и седенькая бородка запрыгала с радости.

Перед Кумачевым, однако, он в недоумении остановился и сказал:

– Молодого человека вот не признаю что-то. Не сынок ли Матвея Матвеевича?

– Это молодой Кумачев, - ответил Тирман.

На лице хозяина сейчас же выразилось уважение к громкой фамилии московского богача.

– Здравствуйте и вы, батюшка!
– поклонился он почтительно.
– Дедушку вашего, царство ему небесное, знавал, Савелья Никитича, и вашего батюшку всегда принимал, когда приезжали; вот и вас господь привел увидать...

Хе-хе-хе, господи боже!.. Чего же прикажете, гости дорогие?
– обратился он ко всем.

– А что у вас есть?

– Да что угодно: стерлядочку заливную можно... Хорошая стерлядочка! Щи можно подать, а то и котлетку, ежели будет угодно, зажарим.

– Ну, вот и пожалуйте всего этого.

Дмитрий Ульянович, вздыхая и приговаривая что-то, ушел, а приказчики тем временем \спели молча объясниться с стоявшим в дверях человеком Привлекши его внимание громким кашлем, Анютин мигнул ему и щелкнул себя дв)мч пальцами в шею около уча, затем опять мигнул, а через минуту человек притащил уже им водки и рыбы.

В это время в дверях показался смотритель с подорожными в руках. Это был низкорослый и крепкий человек, которому, несмотря на его седину, казалось, века не будет.

Одет он был в двубортный суконный сюртук с двумя рядами медных пуговиц, на которых изображалась почтовая труба, изогнутая в виде кренделя.

– Хлеб да соль, господа!
– сказал он, глядя на водку.
– Для вас все готово, извольте получить.

И он положил на стол полупечатные, полуписанные листы казенной бумаги, затем, высоко подняв брови, погладил свою длинную бороду и поглядел на закуску не то лукавым, не то невинным взглядом.

– Очень быстро изволите ехать!
– продолжал он, переминаясь с ноги на ногу.
– Очень быстро: шести часов еще нету.

– Обыкновенно, - сказал Тирман, закусывая выпитую рюмку.

– Замечательно быстро!
– похвалил еще раз смотритель, не отходя от стола.
– Быстрей вашего никто не ездит.

А между прочим имею честь кланяться!

Он нехотя удалился, а приезжие принялись за ужин, который был вскоре нарушен веселым смехом, внезапно раздавшимся внизу, и затем быстрым топотом по лестнице: кто-то вбегал торопливыми легкими шагами и, задыхаясь, смеялся от всей души. Все встрепенулись и взглянули на дверь.

Продолжая хохотать, в комнату вбежала молодая женщина, но, увидав компанию, мгновенно остановилась и замолчала в смущении, тяжело дыша. За нею, отдуваясь, вошел молодой мужчина в очках, которые запотели от холода и были спущены на конец носа.

– Занято!
– подумал он вслух, видя, что сесть ему некуда.

– Мы можем подвинуться, - любезно предложил Сучков.
– Господа, подвиньтесь!

Вошедший поклонился в знак благодарности и сказал, вытирая платком очки:

– Садись, Оля, есть место.

Очевидно, та не ожидала встретить столько народа, когда, смеясь, вбегала сюда, и сначала смутилась, но теперь оправилась от первого впечатления и быстрым взглядом оглядела комнату и людей, взглянула мельком на Сучкова и Кумачева, остальных не заметила и снова весело улыбнулась.

– Ох, устала!
– промолвила она, садясь прямо на сундук и кокетливо поправляя на себе пуховый платок, который, казалось, ласкал и нежил ее шею и щеки.

– Садись к столу, что ж ты на сундуке!

– Дай отдохнуть минутку! Какая тяжелая лестница!

Она хотела вздохнуть, но вместо этого опять засмеялась и встала, поправив еще раз пуховый платок, закрывавший ее спину и грудь и одним концом спускавшийся до полу.

Это была женщина лет двадцати двух, не более. Голову ее покрывала высокая барашковая шапка, похожая на мужскую; из-под шапки виднелись волосы, почти такие же темные и длинные, но когда она открывала глаза (взгляды ее были внезапны), то ресницы, казалось, блестели заодно с ее крупными лучистыми глазами. Ее появление внесло с собою что-то живое, непонятно бодрое, вызывающее.

Запах щей, начинавший было щекотать аппетит, утратил свое обаяние; приказчики сбились в кучу; Сучкову стали мешать его красивые бакенбарды, которые пришлось поэтому откидывать вправо и влево и хмурить на них свои красивые брови; Кумачев перестал есть; Тирман задумался о чем-то очень лукавом, и только Матвей Матвеевич продолжал свой ужин, хладнокровно наблюдая за всей компанией.

– Оля, ты будешь есть?

– Разумеется, Леонид! Я голодна, - отвечала та, усаживаясь за стол.

– Человек! Какой у вас ужин?

– Щи-с! Заливная стерлядь!

Оля, не дав ему договорить, сказала:

– Стерлядь, стерлядь!

Пользуясь своим случайным соседством, Матвей Матвеевич спросил Леонида, далеко ли он едет.

– В Малмыж, - отвечал тот хмуро.
– Черт знает какое сообщение - на лошадях! А жене вот нравится.

Та улыбнулась при этих словах. Улыбнулся и Панфилов, взглянув на нее. Улыбнулись и прочие, предвкушая общий разговор.

– Да, мне очень нравится, - сказала Оля, видя, что все на нее смотрят.
– Железная дорога так монотонна, так надоела! А здесь все новое. Говорили, будто дорога плохая, - нисколько.