На Лене-реке
Шрифт:
Весь происходивший в кабинете директора разговор был крайне неприятен Максиму Ивановичу. Он только недавно вернулся из отпуска, и вернулся с «чемоданным» настроением. Он договорился в главке о переводе его на другой завод и теперь со дня на день ожидал вызова. Исподволь он готовился к передаче дел, и эта, как он говорил, «канитель со 128-й партией» была для него очень некстати. Дела хорошо передавать, когда все гладко. Поэтому техноруку хотелось замять неприятную историю без особой огласки. Но, несмотря на его возражения, делу дан официальный ход и даже создана специальная комиссия управления.
А тут еще директор предлагает ему лично принять участие в расследовании.
— Не люблю я этих кляуз, — еще резче повторил Максим Иванович.
Кравцов пожал плечами и с расстановкой произнес:
— Любите или не любите, дорогой Максим Иванович, но мы с вами не вправе уклоняться от исполнения нашего служебного долга. Долг прежде и превыше всего!
Максим Иванович оседлал большой нос очками в металлической оправе и пристально посмотрел на Кравцова.
Каждый раз, когда директор прибегал к этому торжественно-напыщенному тону, Максиму Ивановичу хотелось заглянуть ему в душу и определить, что это — высокомерное чванство или просто притворство.
— Это в чем же мой служебный долг?
— Полагаю, прежде всего в том, чтобы восстановить в полной мере все обстоятельства этого печального происшествия. Установить степень виновности и отсюда — меру ответственности руководителей цеха, ваших подчиненных, — еще обстоятельней ответил Сергей Сергеевич.
— Так и знал, что разговор пойдет о виновности и ответственности. Неужели нельзя обойтись без этого? — возразил Максим Иванович, уже начиная раздражаться. — Не думаете же вы, черт побери, что Перов или эта старая песочница Чебутыркин умышленно сварили партию?
— Максим Иванович, — леденяще вежливым тоном начал Кравцов, — умышленно или неумышленно — это для меня совершенно неинтересно и неважно. Что вы на меня так смотрите? Повторяю: неважно. Я не психолог и не следователь, а директор государственного предприятия. Предприятию, то есть государству, причинен ущерб. Если умышленно — это преступление, если не умышленно — это еще хуже. Еще хуже! Это значит, что начальник цеха просто не знает своего дела, а следовательно, завтра это же может повториться в еще больших размерах.
Кравцов строго посмотрел на Максима Ивановича и продолжал:
— Я не уполномочен подвергать риску государственное достояние, полагаю, и вы тоже.
— С вами очень трудно разговаривать, Сергей Сергеевич. Уж очень вы всегда правы… — окончательно рассердился Максим Иванович.
Кравцов сделал вид, что не заметил этого.
— Что я прав, это меня не удивляет, — с достоинством произнес он. — Удивляет меня другое. Как вы не понимаете простой истины, что подобные истории безнаказанными оставаться не могут? Взгляните на это дело с государственной точки зрения. Кожи попорчены? Попорчены. В цехе Перова? Перова. Начальник за них ответственность несет? Несет. Наказанию подлежит? Подлежит! Не имею ни малейшего желания покрывать Перова. Прямо вам это говорю. И еще напоминаю: имеется Указ об ответственности за качество продукции. Вам особенно надлежит о нем помнить: вы главный инженер предприятия.
При всем ироническом отношении Максима Ивановича к прописным истинам, на этот аргумент возразить было нечего. Максим Иванович отлично понимал, что Указ есть Указ.
И когда Кравцов нарочито вежливо осведомился: «Что вы можете на это возразить?» — Максим Иванович продолжал угрюмо молчать.
Анна Королева высыпала хромпик в деревянный, оцинкованный внутри чанок, залила водой и, открыв вентиль, пустила в чанок острый пар. Небольшое помещение, в котором разваривали хромовый экстракт, наполнилось певучим гулом, словно где-то вдали заработал авиационный мотор.
Когда жидкость в чанке окрасилась в яркий оранжевый цвет, Королева взяла деревянное весло и, помешав в чанке, убедилась, что хромпик растворился без остатка.
— Прокопий Захарович! — крикнула она в приотворенную дверь. — Можно кислоту заливать.
Через минуту вошел Чебутыркин, за ним следом двое рабочих в очках-консервах внесли кислоту в большой стеклянной бутыли. Когда кислота была вылита, жидкость в чанке стала кроваво-красной.
— Бери весло, Анна, — скомандовал Чебутыркин, — да принеси ведро воды холодной. Не ровен час, зашумит наша брага.
Сам он придвинул поближе ящик, наполненный желтоватой овсяной мукой, и, взяв полную пригоршню муки, высыпал ее в чанок.
В чанке зашипело, забурлило, вся поверхность жидкости покрылась крупными грязно-желтыми пузырями. Они мгновенно возникали и тут же лопались. Из чанка повалил седой пар, смешанный с едким сернистым газом. Чебутыркин молча указал Королевой на рубильник, та включила его. Зашумел вентилятор, и едкие пары устремились в жестяной зонт, укрепленный над чанком.
— Ведь как хорошо позаботился Андрей Николаевич, — сказала Королева, помешивая веслом кипящую жидкость. — Сколько лет варим здесь экстракт и маялись от этого дыму. А он вот посмотрел и враз придумал вентилятор поставить.
— Чего тут придумывать, — ворчливо возразил Чебутыркин, — про это в книжках описано. Да и по инструкции полагается.
— Полагается, — насмешливо протянула Королева, — а чего ж вы, Прокопий Захарович, не удосужились исполнить инструкцию? Поди-ка и самим не сладко было эту зелень нюхать.
Чебутыркин хотел еще что-то возразить, но вспомнил, как каждый раз после варки экстракта, надышавшись едких сернистых испарений, надсадно кашлял всю ночь напролет. «Правильно Анна говорит. К людям он заботливый».
И тут же вспомнил о 128-й партии, о собственной трусости, помешавшей разоблачить Мишку Седельникова, и ему стало не по себе.
Он нахмурился, бросил горсть муки в чанок и сердито прикрикнул на Королеву:
— Помешивай веселей, гляди, через край хватит!
— Полегче сыпать надо, Прокопий Захарович, — возразила Королева и еще энергичнее заработала веслом.
В чанке бушевало вовсю.
Жидкость загустела. Беспорядочно пляшущие пузыри уже не лопались, а ползли вверх, угрожая ежеминутно выплеснуться через край. Цвет жидкости из грязно-желтого сделался бурым, затем коричневым и, наконец, темно-зеленым.