На хуторе
Шрифт:
– Давай! – кричал Петро. – Поори!
Кобыла повалилась на ходу, путая постромки. Телегу занесло поперек дороги.
Юрка выпрыгнул из телеги, поднял дрын над головой.
– Спотыкаешься, стерва! – Но вдруг он замер и проговорил тихо: – Петро… Жеребится. Она жеребая.
Глядеть было страшно.
Под горою послышался гул машины. Она могла идти и сюда, верхней дорогой.
– Срываемся! – сказал Петро.
И они кинулись вниз, к яру, по глубокой балке, чтобы потом берегом Ильменя и займищем пройти в хутор.
Машина прошла внизу, к Вихляевке. А сверху, с горы, слышны были хрип и придушенное ржанье.
К домам добрались и завалились спать. Но как следует выспаться им не дали, в контору вытребовали обоих разом.
Они пришли хмурые, злые. Чапурин сидел за столом.
– Слушайте меня, – сказал он. – Аккумуляторы сняли вы. Я знаю.
Петро и Юрка кинулись к столу, перебивая друг друга.
– Ты чего?!
– Нашел крайних!
– Докажи!
– Молчать! Слушайте меня и молчите. Сняли вы. Завтра утром чтоб все было на месте. Иначе посажу по статье, – Чапурин говорил устало и в окно глядел. – И кобылу забили вы. Заплатите за нее и за жеребенка, – он повернулся от окна, поглядел на Юрку и спросил: – За что ее? Она ведь жеребая… Вы чего, не видели? Ох, зверье, зверье… Вон отсюда, – проговорил он негромко, но так, что Петра и Юрия мигом выдуло во двор.
Они ушли. Чапурин положил голову на стол и сидел. Дурная была какая-то голова, словно гулял неделю на свадьбе, а теперь майся. И на душе так муторно было, просто не хотелось жить.
И во двор идти не хотелось. Там кобылу привезли, начали обдирать.
Живая душа
Тебякины жили напротив бригадной конторы, через дорогу. Сама Наталья числилась при конторе в истопниках да уборщицах. Это было очень удобно: зарплата твердая и дом под рукой. Приезжий народ, когда в конторе оказывалось пусто, шел к Тебякиным и спрашивал, где искать управляющего, зоотехника или еще кого. Им говорили.
И в этот ясный январский день приезжий вошел к Тебякиным во двор, огляделся, опасаясь собаки, крикнул от ворот:
– Хозяева дома?!
Никто ему не ответил. Приезжий прошел по двору. Просторен был тебякинский двор: дом под жестью, рядом теплая кухня флигеля, сараи, катухи. На скотьем базу копошились люди. Приезжий подошел ближе: старик с мальчонкою убирали навоз, набрасывая его в деревянные санки с коробом. В опущенных треухах, телогрейках, валенках с калошами, они работали молча и гостя не видели.
– Здорово живете! – окликнул их приезжий человек.
Старик поднял голову.
– Хозяйка в домах, – сказал он и кончил разговор, возвращаясь к работе.
Мальчик и вовсе глаз не поднял, управляясь лопатой.
– От дяди Левона поклон вам привез, от бабы Лены, – сказал гость.
Старик распрямился, опершись на вилы, поглядел, словно вспомнил, ответил не торопясь:
– Спасибо. Значит, живые-здоровые… Слава Богу.
В эту минуту хозяйка вышла на крыльцо, и старик окликнул ее:
– Наталья, встрень человека!
Мальчик, оставляя лопату, окинул взглядом нагруженные санки, сказал деду:
– Повезли.
По приезжему он лишь скользнул равнодушным взглядом, пристраиваясь к санной упряжке. Веревочная бечева, прилаженная к саням, была длинна, позволяя мальчику и старику удобно впрячься. Они взяли разом и потянули груженые санки по набитой снежной колее в низы, в огород. И согласен был ход старого и малого.
Хозяйка оказалась приветливой и говорливой. В доме, резонов не слушая, она поставила чай и закуску, живо расспрашивая о родне.
– Свекор-то не больно разговорчивый, – сказал гость.
– Старовер, – оправдалась хозяйка. – Кулугурами их раньше называли. Меня взяли, так я с непривычки… – посмеялась она, вспоминая, и, вздохнув, добавила задумчиво: – Баба Маня у нас померла. Дед скучает, и Алешка.
Попили чайку, поговорили. Гость вспомнил о делах.
– Я приехал-то к вашему управу.
– Он на ферме. Алешка вас проводит. Только обедать – к нам. Василий придет. Он всегда дядю Левона поминает и братьев. Они же смолоду… – Хозяйка выбежала во двор, крикнула сына и вернулась. – Глядите к управляющему не заходите обедать, к нам, к нам. А то Василий обидится.
Отворилась дверь, вошел сынишка хозяйки, спросил:
– Звала, мама?
– Проводишь дядю на ферму. Найдешь управа. Понял?
– Санки еще одни с дедой отвезем, – сказал мальчик.
– Ху-ух, делучий… А то без тебя… С дедой…
Сын, ничего не отвечая, повернулся и вышел. Мать покачала головой, сказала, извиняясь:
– Проводит, проводит. Не дитё, а порошина в глазу. Кулугуристый… Быча.
Последнему слову гость посмеялся, но, когда шли они с мальчиком, понял, что слово точное.
Мальчик не больно разговаривал: «да» и «нет». Пухлая розовая губенка выпячивалась вперед, голова была крупной, лобастой. И словно бычился он, глядел недоверчиво, исподлобья.
– В каком же ты классе?
– Во втором.
– Как учишься?
– Без троек.
– В Вихляевке школа? – спросил гость и поглядел на далекую Вихляевскую гору, которая поднималась над округой и светила теперь снежной белью.
– В Вихляевке…
– Пешком или возят?
– Когда как… – уклончиво ответил мальчик.
– Ты в райцентре был?
– Нет.
– Приезжай в гости. У меня сын – ровесник твой.
На мальчике была телогрейка, перешитая из военного, защитного цвета, с ясными пуговицами.
– Мать ватник-то сшила?
– Баба, – коротко ответил мальчик.
– А валенки дед катал, – догадался гость, любуясь аккуратными черными катанками, мягкими даже на погляд.
– Деда.
– Молодец у тебя дед.
Мальчик покосился, давая понять, что эта похвала – лишнее.
Ферма стояла от хутора на отлете, в белом поле, чернея скирдами сена, соломы, силосными курганами. Приземистые строения по окна тонули в снегу. На крышах – пухлые высокие шапки.