На хуторе
Шрифт:
– Да ты чего, Василий? Мы же человеку ее отдали. Он собирался, всё. Ты соображаешь? Как я ее отниму?
– Фу-у, как… Да скажи – отменяется, вот и все. Курортники… тоже мне. Чего ж ты хочешь, чтобы я из-за него путевку терял, да? Я не виноват, что Кузнецов уперся. В общем, забери. Понятно?
– Ну как же я? Ведь человек…
– Иди ты, знаешь, куда… – холодно сказал Василий. – И не морочь голову. Говорю – значит, делай, – и положил трубку.
Арсентьич на стуле откинулся и выматерился, отводя душу.
– В бога мать… начальники.
Он сидел и чем более думал, тем менее представлял себе, как он сможет пойти и сказать Николаю Скуридину обо всем. А с другой стороны, нельзя было ссориться и со свояком. Родственник и к тому же начальство.
Арсентьич сидел и вполголоса матерился, да так и домой пошел, ничего не придумав.
Пришел домой взбешенный, дорога его не остудила. Уселся на порожках и снова начал курить.
– Я налила все, – выглянула из кухни жена. – Щи налила. А ты уселся, слышишь…
– Ну, налила… Теперь мне рысью, что ли, бечь… к твоим щам? – недобро процедил он.
Лелька очень удивилась.
– Чего ты? Либо дурнины наелся? Я ему по-хорошему.
– По-хорошему… – передразнил ее Арсентьич. – Все вы… порода… В папаню своего.
– Либо с Василием поругался? – вмиг поняла Лелька. – Чего вы с ним?
Арсентьич все жене выложил, сдабривая рассказ нелестными для ее братца присказками. Лелька эти присказки мимо ушей пропускала, схватывая главное. Главное она поняла и сказала твердо:
– Надо забрать. Чего ж будем с Василием ругаться? Сам знаешь, Василий, он об нас завсегда… Василий, он… – наставительно читала Лелька.
И Арсентьич ее не перебивал. Он знал, что и вправду судьба его во многом от Василия зависела. Сам Арсентьич был пришлым. В зятья его взяли Калимановы. Взяли и помогли во всем: дом поставили, в техникум помогли поступить и выучиться, вывели в люди. И грех было это не помнить, да и грех наперед забывать, ведь жизнь еще не кончилась. Все это понимал Арсентьич. Но Николай, но Николай Скуридин стоял перед глазами.
А жена все убеждала и убеждала.
– Да будя тебе… – наконец оборвал он ее. – Либо я сам не знаю, а вот как? Как забрать-то? – с болью спросил он.
– Э-э-э, мужик, мужик… – покачала головой Лелька. – Управ еще называется. Ладно, не горься. Я все сделаю.
– Как это… Как ты сделаешь? – не поверил Арсентьич.
– Да вот так и сделаю, – усмехнулась Лелька. – По-своему, по-бабьи. Ступай, щи простынут, – подтолкнула она мужа и спросила, понимая его боль: – Тебе влить стакашек? Перед обедом?
– Влей, – с безнадежной обреченностью выдохнул Арсентьич.
Он сразу же поверил жене. Он знал ее.
На следующий день полхутора собиралось на гульбу. Виктор Калиманов из армии в отпуск пришел, и его встречали.
Скуридиным вроде и гулять было не с руки: Николай собирался в дорогу. Но Лёнка скорее бы померла, чем отказалась от приглашенья.
Любила грешная Лёнкина душа погулять. Выпить, и песняка поиграть, и сплясать в доброй компании. Да и как было не любить бедной Лёнке этот светлый час, когда забывалось все: детвора, и ледащий муж, и свое незавидное житье, и чужое счастливое – всё прочь! Как было не любить этот праздник?
И потому к гульбе готовились всерьез. Лёнка с матерью платья перебирали, прикидывая, мылись да чепурились. Старшая дочь Нюська им помогала да подсказывала, качая на руке ревущего сына. А шестиклассница Дуська, которая уже невестилась, под шумок духами надушилась, за что и получила трепку, и ходила теперь по дому надутая. А под ногами толклись Ваняшка с Маняшкой, довольные колготой, шумом и криком, одеколонным пахучим духом.
Один Николай в этой суете не участвовал. Он на базу чистил. И лишь когда пришла пора, позвали его, он быстро умылся, чистую рубаху надел и костюм. Нейлоновых рубах гору племянник навозил, добрых, до смерти не износить. Костюм был тоже племянников, хороший. Лишь на коленке латка желтела, клееная. Но под столом латку не видать. А плясать Николай не плясал.
А нынче и вовсе ему подняться не давали. То один подходил, то другой, о курорте спрашивая. Продавец магазина Максимов, человек бывалый, рядом сидел, то ли шутейно, то ли всерьез наставлял:
– Ты приедешь, в столовую придешь, там меню…
– Чего?
– Меню. Бумажка такая, там все харчи записаны.
– А-а, – догадывался Николай. – Это как у нас на центральной и на станции.
– Ты слухай, не перебивай. Там все записано. Ты должен заказывать, по желанию.
– Не буду, – решительно отказался Николай. – Чего я буду перебирать. Скажут, приехал. Чего дадут, на том и спасибо. То и буду жрать.
– А раз отказываешься писать, ничего не получишь, – отрезал Максимов. – Другим принесут, а тебе вот, – показал он большой с желтым прокуренным пальцем шиш.
– Ну и хрен с вами, – обиделся Николай. – Не помру. Мне главное – лечение.
Максимов хохотал. Мужики, что рядом сидели, – тоже. Смеялся и Николай.
– Давай тогда выпьем, – наливал Максимов. – Раз такое дело, давай выпьем. Тама не дадут.
– Не дадут, – соглашался Николай. – Да я и сам не буду. Мне лечиться надо.
А пока можно было, в последний раз.
Последний нонешний дене-ечек… —заводила Лёнка. И песню подхватывали:
Гуляю с вами я, друзья!А завтра рано, чуть рассвенет,Заплачет вся моя семья!Пели все. Продавец Максимов аж кровью наливался, усердствуя. Но Лёнкин низкий, аржаной голосочек перекрыть не мог. И Николай горделиво смотрел на жену.
А за своею женою всю гулянку следил управляющий Арсентьич. Он знал, что именно здесь, сейчас Лелька должна была что-то сделать. Упредить ее хитрости он не хотел, но все равно с какой-то тоской и болью следил и следил.