Чтение онлайн

Пока Мартиновна бегала из дома в погреб, приезжий решил познакомиться с бабкой, которая с его приходом будто обмерла, лишь глаза ее помаргивали. Старуха разменяла девятый десяток, как говорится, доживала век, за дочерью да внучкой не особо бедуя. Покойный Раисин муж иногда во хмелю гонял жену и тещу, старую Макуню не трогал. После смерти его она плакала. Сама вдовея с молодых лет, к дочерниному долгому вдовству привыкнув, Макуня историю с заочным знакомством внучки всерьез не приняла, полагая это баловством, от жиру. И когда соседи при случае спрашивали ее о Раисиных новостях, она отвечала, поджимая губы:

– Овечки глупые, посылки шлют. А он – убивец иль чего украл в магазине. Жених… Да его сроду не выпустят, таковского.

Макуня знала точно, что добрые люди по тюрьмам не сидят, но особо не горевала, полагая умереть до той поры, когда заявится затюремщик.

А теперь он стоял рядом и спрашивал:

– Дышишь, бабушка?

– Дышу, сынок, дышу, – через силу ответила Макуня, боясь голову поднять и поглядеть в страшные глаза.

– А что работаешь?

– Масло пахтаю.

Приезжий вынул из сухих бабкиных рук высокую бочечку пахтанки в темных обручах, поднял крышку, дырчатую веселку, внимательно оглядывая снасть, отпил из пахтанки кисловатой сметаны, чмокая губами.

«Полпахтанки зараз выдул, – рассказывала потом Макуня соседским старухам. – Глоть да глоть, губищами чмок да чмок».

– Сколько ж тебе, бабушка, лет?

– Много… – ответила Макуня.

– А все работаешь, помогаешь?

– Стараюсь.

– Ну старайся, отрабатывай харчи.

Макуня хоть и отвечала в лад, но ничего уразуметь не могла. Лишь последнее ударило в голову – «работай…» и про харчи. Показалось, будто упрекнул приезжий ее и работать велел. Уцепив руками веселку, Макуня по-молодому зашлепала ею. Руки скоро начали неметь, пот прошиб, но страх был сильнее.

Мартиновна наскоро собрала на стол: молоко да яйца.

– Перекуси, перекуси, пока туда да сюда.

Она уселась против гостя, глядя, как ловко тот управляется с яйцами, хлебом да молоком. Руки у мужика были крупные, пальцы сильные, с круглыми, словно ореховая скорлупа, ногтями. А зубы не свои, железные, но работал он ими исправно, острый кадык ходил энергично туда-сюда. И глядя на эти ручищи, на крепкую шею, на всю могучую стать, Мартиновна затосковала. «Документ бы проверить… – думалось ей. – Может, это вовсе не тот, какой писал, а вовсе другой, бугаина…»

Все знала, сама к Боровским ходила, письма читала, глядела фотографию, но казался ей издали этот человек не страшным. Писал, что сидит за пустое, люди подвели. Заранее утешала себя: «Всякие в тюрьме…» Но теперь по взгляду, по могуте, по ухватке поняла: не зазря сидел, посадили за дело.

Хотелось проверить документ, но как… Может, позвать бригадира? Казалось Мартиновне, что иной, подставленный и оттого страшный человек пришел в ее дом.

Приезжий, не чинясь, съел все поданное, закурил.

– Может, на речку сходишь? – предложила Мартиновна. – Тут близочко, в низах за огородом.

– Неплохо прохладиться, – оживился приезжий.

Мартиновна полотенце вынесла, указала тропку, а когда скрылся гость за деревьями, она, отбрасывая притворство, кинулась к бабке Макуне:

– Мама, мама… Как он, на твой погляд? Ты много жила, повидала…

Макуня, без устали пахтавшая масло, лишь теперь опомнилась, бросила веселку и проговорила шепотом:

– Чистый затюремщик. Кабы он нас не поджег. Надо спички похоронить и людей упредить.

Мартиновна лишь махнула рукой, минуту-другую посидела, обдумалась и пошла в дом. Пока гость ушел, она собрала в узелок деньги, Раисино кольцо да сережки, сберегательную книжку, новенькие паспорта, лишь недавно полученные, и отнесла к соседке на всякий случай. А лишь потом принялась к обеду готовиться. Как-никак в доме был гость, весть о котором уже пошла гулять по хутору вместе с досужим Тимофеем Ивановичем и докатилась до Раисы.

В летнем лагере над плотиной у пруда кончали дойку. Стадо черно-пестрых тяжелых коров уже прошло через доильные станки и на просторном базу, у яслей, похрумкивало сочной зеленой люцерной. Последних коров додаивали, последние молочные фляги тащили к машине-молоковозу.

От хутора по дороге подкатил к летнему лагерю Амочаев мальчонка, ерзая в раме великого ему велосипеда. Останавливаться он не стал, сделал круг перед машиной и доильными станками и выкрикнул громко:

– Тетка Раиса! Бабаня велела переказать: к тебе жених приехал из тюрьмы!

Крикнул и, завернув, снова покатил на хутор той же дорогой. Велосипед под ним вилял, велик он был для мальчонки.

Конечно, новость услыхали все: и Раиса Челядина, и другие доярки, и шофер молоковоза, и зоотехник – тушистый молодой мужик, к каждой дойке приезжавший на собственном красном «Москвиче».

Услыхав новость, Раиса обмерла. Кое-как додоив и выпустив из станка последнюю коровку, она поглядела вокруг, словно проверяя, все ли слыхали; поглядела, убедилась, и яркая краска стыда кинулась в лицо, даже слезы подступили.

Раиса Челядина родилась здесь, на хуторе, возрастала возле матери своей, Мартиновны, бабы очень неробкой, мужиковатой. Но иная кровь превозмогла. Раиса и статью была не в мать: худощава, подбориста, лицом белява – ступала по земле, словно аккуратная белая курочка. А уж характером и вовсе… Мать ее могла любого перешуметь. Раиса с малых лет росла тихомолом, замуж пошла – отдалась в чужие руки и волю, овдовев – снова мать во всем слушалась. Такая уродилась.

И теперь ей было стыдно, срамно. Смеялся шофер молоковоза:

– Невеста, тащи скорей молоко! Тебе женихаться, а мне – работа!

Улыбался зоотехник. Бабы спешили высказаться:

– Раиса, взаправду, что ль? А молчишь?

– Да не видала я никого.

– Значит, с автобусом прибыл. Амочаевы, они чисто все знают.

– Ты беги. Мы уж доделаем.

– Куда бежать?

– Как куда… Встрень человека.

– Там мама да бабаня встренут.

– Ба-ба-аня… – передразнили ее. – Он на бабаню, что ль, приехал глядеть? А то разинешь рот, жениха и уведет Нинка Сытилина.