Чтение онлайн

Мы оба молча обдумывали услышанное. Я Анну не видела с конца апреля, когда она приезжала ко мне — занятая работой, деятельная, она покупала одежду, а временами пребывала в отличном настроении и точно пьяная. Потом были несостоявшиеся телефонные разговоры или такие, где обе мы говорили кратко из-за работы, ее и моей. Может быть, она считала, что я ее не одобрю, или подозревала, что я со своей размеренной, устоявшейся жизнью не тот человек, с которым надо этим делиться. И то же самое относилось к Полу, занятому расширением дела и новым романом. Обнаруженные теперь в Майкле интуиция и сострадание к ближним сделают его для Пола еще более подходящей парой, обострят их отношения, добавив к ним пикантности, еще теснее сблизят их. Как ни странно предполагать подобное, но исчезновение Анны может повлечь за собой и положительные последствия.

— Так каковы наши выводы? — сказал Пол. — Расскажем ли мы все это полиции? А, Стелла?

— Не знаю. Да и что рассказывать? Ты прав. У нас нет доказательств того, что ее исчезновение как-то связано с этими объявлениями. А если даже и связано, как нам узнать, с которым из них? Зафиксированы десять или пятнадцать звонков. Их могло быть и сотни. Она могла откликнуться и как-то иначе, могла даже сама давать объявления. Мы можем отлавливать их неделями.

— Да, наверное. Если уж ты встал, Майкл, может, принесешь еще бутылку вина? Она там, на полке. И загляни в комнату Лили, проверь, спит ли.

Конечно. — Он собрал тарелки и направился в кухню и тут же вернулся.

Слушайте, ребята, у вас автоответчик включен? Мы с Полом переглянулись.

— Нет, — сказала я. — Я выключила его, когда просматривала сообщения. А что?

— Я это к тому, что, по-моему, в холле кто-то разговаривает.

Когда он отступил от двери, ей стоило труда удержаться и не побежать без оглядки.

На этот раз она замечала все — еще четыре закрытые двери на площадке, решетки на нижних, до половины лестницы, окнах, входную дверь внизу — тяжелую, темного дерева, с виду совершенно неприступную. Ее вдруг посетило видение — женщина в пунцовом платье, рвущаяся в запертую дверь, а потом распахивающая ее и быстро-быстро устремляющаяся по дорожке; подол ее платья цепляется за кусты, и слышен топот погони. Но кто эта женщина — она или кто-то еще, повыше ростом, сказать она не могла. Она отогнала видение прочь.

Внизу были еще закрытые двери. Они прошли мимо, в ту, что была открыта. Даже живя отшельником, он все-таки должен был пользоваться кухней и по меньшей мере спальней. Где-то в этих комнатах должны находиться ее паспорт, ее билет и окно, открывающееся во внешний мир. Не торопись, Анна. Вначале — Лили и поесть. А потом уж она станет обдумывать планы побега.

Комната была убрана для вечера: на камине и подоконниках были расставлены толстые церковные свечи; звучала музыка — псалмы, пропетые молодыми голосами в какой-нибудь старинной церкви. На синей камчатной скатерти, расстеленной на полу возле каминной решетки, был сервирован ужин — изобилие сыров, мясные ассорти, хлеб, всевозможная рыба и жареный перец на ярких керамических тарелках. И в придачу еще бутылка красного вина.

Законченность этой комнаты таила в себе даже что-то зловещее. И тем не менее от вида всей этой еды у нее потекли слюнки. Отвернувшись от камина, она оглядела комнату, ища телефон. Но телефон уже был у него в руке. Ей вспомнилась явная ложь насчет того, что он якобы пытался вызвать такси. Второй раз он не сыграет с ней подобной шутки, не так ли?

— Я наберу вам номер, — негромко сказал он, — чтобы знать, что вы дозвонились туда, куда надо.

Он нажимал какие-то кнопки. Она ждала, недоумевая: неужели он и впрямь запомнил ее номер? Он уверял, что в первый же вечер он позвонил ей домой, чтобы сообщить ее домашним, что она задерживается, но и это, скорее всего, было ложью, ведь так? Однако солгал он тогда или нет, сейчас он судя по всему, действовал уверенно. Она следила, как он набирает номер, и представляла себе погруженную в летние сумерки кухню. Лили почти наверняка уже спит (Пол всегда неукоснительнее, чем она, соблюдает время отхода ко сну для ребенка), и оба они с Эстеллой кружат вокруг аппарата, ожидая звонка от нее. Если сейчас ему ответит кто-то из них, бросит ли он трубку? Вне всякого сомнения. Голос с иностранным акцентом, просящий к телефону Лили, должен вызвать у них немедленные подозрения. Подозрения неизбежны, даже если он тут же бросит трубку. На это она по меньшей мере рассчитывала. А большего она сейчас позволить себе не могла. Ну хоть это... Но можно ли определить номер, с которого был сделан входящий звонок, если номер этот иностранный? Наверняка он и это учел. Она почувствовала, как внутри опять, что-то сжалось. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем прорезался голос. Он поднял на нее глаза.

— Там гудки.

Сейчас все произойдет. Если включен автоответчик, то телефон отключится после второго гудка. Подождав еще несколько секунд, он порывисто протянул ей трубку.

— И помните, — сказал он, передавая ей трубку и держа палец наготове, чтобы в случае чего ее разъединить, — вы скажете только то, о чем мы договорились.

Сказанное им пролегло между ними — его шутливое подначивание, желание вызвать ее на полную откровенность.

Иной раз не поймешь, что больнее — говорить правду или лгать. Но сейчас подходящий момент для исповеди. Не так уж трудно сказать: «Помнишь тот первый вечер в ресторане, Сэмюел? Так вот, я тогда не сказала тебе всей правды. Я не совсем та женщина, какой ты меня считаешь...»

При других обстоятельствах подобная откровенность могла бы оказаться даже эротичной. Раскаяние с подразумеваемым немедленным отпущением грехов. Сексуальность покорности и поражения. Она даже мысленно подобрала слова. Но нет — все-таки момент не совсем подходящий.

Сквозь спущенные жалюзи прорвался крик — пронзительный, как звон разбиваемого стекла; с первой же ноты было ясно, что кричит ребенок, которому больно. Вначале прерывистый вопль и тут же, вслед за ним — рыдание, такое же безудержное, неистовое, полное ужаса и отчаяния, словно он или она сильно ударились или страшно ранены. Лежавшая на постели Анна приподняла голову — так принюхивается, ловя ноздрями ветерок, дикий зверь. Она определила по крику возраст ребенка, примерно ровесника Лили, и детское горе всколыхнуло в ней все. Она высвободилась из его объятий и села.

Рыдания все никак не кончались. Неужели за это время никто не мог подойти к ребенку? Постепенно в рыдания вплелся женский голос, он был все слышнее, перемежаясь новыми всплесками плача, затем истерика стихла, перейдя в прерывистые всхлипы — знакомые, привычные звуки — требовалось утешение, и оно получено. Анна так и чувствовала тяжесть детского тельца на своих коленях, касание горячих, липких от слез щек. Опыт подсказывал, что ни один взрослый не может плакать так горько и самозабвенно и утешиться так полно и безоглядно. Напомнила о себе страсть иная, чем та, что царила в комнате, и вторжение ее разрушило чары, которыми были охвачены они оба.

— Который час, Сэмюел? — внезапно спросила она.

Он улыбнулся, покорно смиряясь с потерей, словно то было пари, которое он был не прочь проиграть. Он протянул руку к часам, лежавшим на полу возле кровати.

— Вот, посмотри. И не надо паники, — сказал он, поднимая часы с пола и поворачивая к ней циферблат. — Она еще не спит. Ведь в Лондоне на час раньше.

Он встал и, направившись через комнату к окну, поднял жалюзи навстречу пастели сумерек.

— Дай мне минуты две, чтобы одеться и выйти отсюда. Я закажу первое, пока ты будешь звонить.