Музыкант

Музыкант

Музыкант

В апреле ночи еще очень холодные. Мы лежим на нарах и жмемся друг к другу, чтобы согреться. Христя прижавшись ко мне, учит меня родному языку — ричка, чэрвона армия, ридна Украйна. Она мне не сестра, не родная, но здесь в плену, она моя семья. Под ее «гарбузы» я засыпаю. Железный стук болью врезается в голову. Голова гудит, как тот беленький железный таз, по которому стучит дежурный. Утренний кипяток и на работу. Горячая вода согревает озябшее за ночь тело.

Наш трудовой концлагерь по сбору гранат и мин на окраине маленького, словно нарисованного городка.Хорошо помню, как нас высадили из теплушек и мы шли от станции, через весь городок, так и не увидев никого из его жителей.

Мы сидим и собираем запалы , часть запалов моментальные — красные, а замедленные — желтые и синие.

Вдоль длинных столов, за которыми мы сидим, ходит жирная Эльза. Мундир с зелеными нашивками уголовницы трещит на ней по швам. Она идет, не поворачивая красной шеи, но все видит. И линька в ее руке не знает слово тишина. То тут, то там слышен хлесткий удар .

Еще к нам приходит фрау Губер. Она приводит ко мне на учебу пару — тройку новичков. И подолгу еще стоит возле меня, наблюдая за моими пальцами. Но мне все равно. Мои пальцы работают сами по себе, а голова моя занята другим.

У меня есть тайна. Там в конце длинных столов, куда почти не проникает свет, есть дверь. Она нарисована. Она, как деревянная, железными заклепками в виде звезд и с такой же кованой задвижкой. С тех пор, как Христя, рассказала о деревянном мальчике и волшебном ключе, я сразу понял. Наша дверь тоже не просто нарисована. Она дверь в огромный добрый мир. Кто—то мечтает о пайке хлеба или супа, а я о моей двери.

Раз в неделю в цех приходит гауптманн Вилли. Он идет с фрау Губер вдоль столов и считает — айн-цвай — ауфштейн, айн-цвай — ауфштейн. Малыши страшно бояться этого дня, На прошлой неделе он тоже приходил: айн-цвай — ауфштейн. Я — цвай. Но фрау Губер, положила мне на плечо свою теплую ладонь и я сел. А Иштван, мой сосед слева ушел сдавать кровь.

Самая моя большая мечта :не пайка хлеба ,а ручная граната,да побольше ,чтобы взорвать волшебную дверь.Но доступ на склад для заключенных закрыт,гранаты и запалы к ним пакуют немцы-уголовники.

Как только закопаю под стену достаточно запалов я отдам полячке Катаржине крестик за зажигалку и смогу взорвать волшебную дверь. Очень мало, все еще мало. Но я верю этот день настанет и я освобожу нас всех.

Католический крестик достался мне случайно,его успела дать мне женщина,при выходе из "дезинфекционной камеры",так называемого немцами душа.Это когда тебя прожаривают невыносимо горячим воздухом .Эту женщину я не знал раньше,но видимо напоминал ей сына или внука.Еще пару раз она пробиралась к нам в барак и приносила мне крохи хлебной пайки.Потом она перестала приходить.

Раньше у Катаржины не было зажигалки, и она была красивая, как мадонна с картинки, висящей у нее на шее. Но однажды гауптманн Вилли увел ее, и она вернулась только к вечеру. Вся бледная и дрожащая, словно сдавала кровь, но на руке у не не было следов укола.

А потом она была дежурной на кухне и пролила на себя кастрюлю с брюквой. Девушка выжила и осталась. Хотя Эльза и орала, что отправит ее в Дахау. И вот теперь она зарабатывает хлеб и брюкву на зажигалке. Старшие мальчики иногда курят всякую гадость.

После сказок Христины я вижу во сне маму. Вернее ее руки. Мама нажимает на черные и белые клавиши, и они звенят то ручьем, то поют как птица. «А теперь ты, Егорушка» — я уже могу играть пока простые гаммы, а так хочется научиться играть мамин смех.

Последнее ,что я помню о маме,это попавший под бомбежку поезд,мы бежим из теплушек,но укрыться негде,вокруг поля. Слышится противный вой снижающегося самолета,мама толкает меня на землю и укрывает собой.Тяжело дышать,я с третьей попытки выползаю из-под тяжелого маминого тела.И вижу только темное в синий цветочек платье,мамины плечи и все..Там где была голова с прекрасными уложенными крест-на крест косами ,кровавое месиво.Кто-то берет меня за руку и мы куда -то идем,как оказалось навстречу фашисткой танковой колонне.

А я все слышу мамин голос :" Сынок,ты непременно будешь музыкантом!"

Часто я просыпаюсь от того, что пальцы мои и во сне двигаются. То ли играют мелодию, то ли собирают гранаты .

День за днем все стараются сделать норму, а я делаю две. Поэтому меня редко отправляют на сдачу крови. Иштван так и не вернулся, на его месте дерганый мальчик Гонзик. Он уже два раза был замечен на воровстве хлеба, и скоро его найдут с мешком на голове, и это справедливо.

А потом пришел тот страшный день. Гауптаман ходил по цеху один, от него ужасно воняло. Он поднимал с мест ребят и ощупывал их. При этом грязно ругаясь, он поднял Христину с места и довольно зацокал языком — Я, я..

Он схватил ее за руку ,и я увидел, как зажатым в левом кулачке запалом ,девочка пыталась проткнуть горло врага.

Жесткий воротник мундира спас гауптманна от неминуемой смерти,он оттолкнул Христю,та упала,и фашист выстрелил ей в живот ,два раза .

Мы с мальчишками почти бегом отнесли ее в барак.

Ночью ,когда я прилег с ней рядом на нары ,то ощутил ,как горит, словно огнем, ее маленькое, хрупкое тело.Она то просила пить,то звала какую-то Настю. Я вспомнил, что так звали куклу, которую перед войной привез ей из города отец. Куклу отобрали при приезде, в пересылке.

Утром проснувшись я понял,что моей названной сестрички больше нет.

Она как — то вся вытянулась.И стала сразу и взрослой, и чужой.И ее унесли.Так я остался один.