Мурзилка
Шрифт:
– Знаете что...
Собрав грязные миски, оставшиеся после ужина, она спустилась к реке и тут терла их серым мелким песком, чувствуя, как на глаза навертываются слезы бессилия и обиды. Какого черта этот старый импотент приклеился к ней? Ей-то какое дело до его комплексов?! Но не успела она вымыть и пары мисок, как услышала за собой шаги. Это был Николай. Он шел прихрамывая и, конечно же, молча, держа в руке котелок. У воды он сел - с видимым трудом - и принялся драить песком сначала внутреннее, блестящее вместилище котелка, а потом внешнюю его сторону, закопченную огнем. Она смотрела на его шею - красную и жилистую, как канат, и вид этой шеи почему-то внушал ей все большую уверенность в том, что молчит он нарочно, назло ей, и будет молчать, пока воздух не лопнет от этого молчания.
– Эй, дядя, - вдруг произнесла она.
– А ты чего такой злой?
– Боишься, укушу?
– Нет.
– Тишины боишься, людей боишься, себя боишься.
– Я недобрых боюсь. Вам-то я ничего не сделала, а вы уже с меня пошли шкуру драть, как будто я вам зачет должна сдать по физкультуре.
Николай помолчал.
– Я тебя не виню ни в чем. Только, думаю, не надо тебе было с нами ехать. Очень плохая примета - баба на корабле...
– Ах вот в чем дело!
– попыталась возмутиться она.
– Да, в этом, - упрямо сказал хромой.
Ей надо было уйти подальше от всех, притвориться камушком и смотреть на эту гору весь вечер и всю ночь. А она осталась с этими мужиками, среди которых только Сашка, может, и был счастливым. А остальные были так переломаны настоящим, что один вид ее, вид нетронутый и ничем не опаленный, вид человека, не знавшего боли и к боли не привыкшего, да еще холеного по-московски и по-московски же, без сучков и задоринок, выделанного природой, заставлял этих несчастных беситься. Каждого по-своему.
Один любил своей нелепой любовью.
Другой так же уродливо ненавидел...
Как же она сразу не поняла?
Секунда длилась как вечность.
– О господи, - вскрикнула она и, бросив посуду, побежала вдоль реки.
V
Она шагала вдоль берега, не разбирая дороги, ослепленная обидой и окончательно потерявшаяся и, быть может, взаправду потерявшаяся бы в этой стране, ибо она не помнила себя и не знала, куда шла, как вдруг тяжелый плеск и шумное мокрое дыхание какого-то крупного существа остановили ее. Волна мурашек пробежала от затылка до пяток. "Одна по лесу не..." - так говорил Мальцев. Медведь?!
Оказалось - Шварц. Совершенно голый, он почти неподвижно парил в плотной воде реки, иногда всплескивая руками и делая шумный судорожный вздох. Увидев ее, он перевернулся на живот и как-то смешно на секунду поджался в воде, как всякий человек, не ожидавший, что его застанут за купанием.
– Я отвернусь, - сказала она.
– Да, - сказал он, вылезая на берег и, судя по звукам, торопливо вытираясь.
– Вода холодная, снег в горах еще. Но после нее лет на двадцать моложе себя чувствуешь, честное слово. Люблю купаться здесь.
– А сколько вам?
– Тридцать шесть, а что?
– Морщин у вас много.
– Да, - сказал Шварц.
– Морщины - это ничего.
Сгущались поздние сумерки. Стремительная вода реки, прежде воздуха вобрав в себя ночные тени, казалась почти черной. Над лесом, подсвеченный розовым закатным облаком, парил снежный купол горы.
– А хотите тоже искупаться, Лена?
– вдруг спросил Шварц.
– Здесь?
– Конечно. Я отвернусь.
– Да, наверно...
Шварц подошел и посмотрел ей в глаза. Желая понять, чего же хочет он от нее, она вдруг опять угадала в его взгляде то самое призывное выражение, что когда-то поразило ее при первой встрече с ним. Это длилось одно мгновенье, но душа опять ожила и забила крылышками, и будь что будет - то, что происходит здесь с ней, никого не касается!
Он достал из кармана комбинезона маленькое смятое и уже влажное махровое полотенце:
– Возьми. Окунешься - сразу растирайся...
Ступив в воду, она испытала чувство, что попала ногой в жидкое ледяное стекло. Она бросилась вперед, но холод оглушил ее, лишил дыхания, и только на какую-то долю секунды она почувствовала вокруг пульсирующе-живое: плоть реки, которая, однако, была так беспощадна и сильна, что, несомненно, скомкала и унесла бы ее, если б она не бросилась, как рыба, к какой-то мели и, почувствовав под собою дно, попросту не заорала:
– А!-а!-а!
Шварц бросился к ней, ошеломленно глядя на ее тело своими безумными глазами:
– Лена, что с вами?
– Ничего, - сказала она.
– Отвернись.
Впечатление было, будто с нее содрали кожу.
Она не спеша вытерлась и оделась, теперь действительно ощущая во всем теле счастливый холодный звон. Потом подошла к Шварцу, села рядом и улыбнулась. Шварц тоже улыбался и молчал. В улыбке его сквозила какая-то горечь, словно бы извинение за то, что он не делает того, чего она ждет от него. Она вздохнула и села на бревно у самой воды. Шварц покорно сел рядом так, что, протянув руку, мог бы обнять ее. Но он не обнимал.
Внезапно, рассыпая золотые в последних лучах солнца брызги, на перекате ударила огромная рыба.
– Что это?
– прошептала она.
– Чавыча на нерест идет, - с какой-то неясной нежностью сказал Шварц. Вот ведь тварь: без страха и без греха.
– Без греха?
– изумилась она.
– А при чем здесь грех?
– До нас на этой земле жили ительмены, - с тем же странным глубоким чувством проговорил Шварц.
– Иногда мне кажется, что их голосами говорит земля. Целый народ не может исчезнуть бесследно. Их завещание - природа, которую они сохранили в неприкосновенности...
– А вы философ, Андрей, - сказала она и поцеловала его первая. У него были сухие, горячие губы и такие сильные руки, что она вся хрустнула под его ладонями. Он долго и нежно пробовал ее губы на вкус, потом сказал:
– Какие сладкие.
И в тот же миг отпустил ее.
Она еще ждала чего-то, но он вдруг встал, почему-то усмехнулся и произнес:
– Ну ладно, хватит сидеть, пойдем в лагерь.
Она подчинилась, понимая, что Шварц уже никогда не откроется ей.
Она наскоро выпила чаю, раньше всех забралась в кузов и лежала там без сна, то ли несчастная, то ли счастливая, слушая, как снаружи разговаривают мужчины и смеются смачно и грубо.