Муравьиный лев
Шрифт:
— Почем я знаю? Со склада убрался, ты же знаешь сам…
— Старый мне нужен… — Томик озирался, будто ища чего-то. — Мотать надо, быстро, возле Губского большой шмон.
— Да ты что!
— Чего их здесь еще нет — удивительно! — он, казалось, говорил сам с собой. — Понял, гусь? Двигай ногами, подставили нас… А Пана я сам найду.
Дональд Дак вскочил.
— Без понта? Тогда я…
— Стой! — Томик рванул его назад. — Не через двор. Там, думаю, менты, — он все не отпускал Дональда. — И вот… Ты как, в выигрыше сегодня?
— Какое тебе дело… Ах, шакал!
Томик выкрутил руку утенка и ударил его коленом в живот. Навалился, обчистил карманы — у Дональда оказалась жидкая пачка мятых бумажек.
— Бабки нужны, кореш. Срок пахнет, а ты, может, еще пролетишь… по другой статье. Бывай!
На сетке, всхлипывая, ругался утенок Дональд. Томик вылез в окно и выбрался из приямка. Когда он хлопнул дверцей, дремавший алкан сказал второму:
— Давай сигнал, Коршунов…
На этой точке Пана тоже не было. Клавка, расхристанная, заплаканная, в порванной комбинации, закрывалась от его оплеух.
— Не знаю, не знаю, не знаааю!!!
Постучали в стену: видимо, шум разбудил соседей. Женщина вырвалась наконец из рук Томика и упала на ковер, глухо рыдая. Он огляделся в роскошной спаленке, но — что возьмешь с этой бабы? И, кажись, не врет, сучка, в самом деле не знает.
Томик прошел на кухню и открыл холодильник. Нарезал, кромсая, ветчину, и быстро умял огромный шмат ее, запивая холодным кислючим рислингом. Зазвонил телефон. Томик вздрогнул, выглянул, жуя, в комнату. Клавка лежала ничком там же.
— Телефон! Оглохла, падаль! Если он — спросишь, откуда звонит.
Он слегка толкнул ее ногой. Клавка встала, запухшими от слез глазами глянула ненавидяще, бочком прошла к аппарату.
— Слушаю…
Было слышно, как после паузы часто запикало в трубке.
— Не тот номер…
Она прошла к туалетному столику и тяжко опустилась на пуфик перед зеркалом — раскорячась, уперев локти в колени, обвиснув начавшими уже дрябнуть телесами. Смотрела в залапанное стекло, будто пытала его о будущем — свет мой, зеркальце, скажи…
Томик дожевал ветчину, сунул плоскую флягу со «Славутичем» в задний карман. Подошел к женщине, сомкнул пальцы у нее на шее. Она, не сопротивляясь, глядела на его отражение.
— Спрашиваю последний раз…
И вдруг Клавка разлепила запухшие губы и выговорила вяло, словно под гипнозом:
— В садах он. Хотел утром отбыть…
Пальцы Томика разжались. Она машинально поправила волосы, встала и побрела в ванную, придерживаясь за стенку. Возле двери остановилась и, не глядя на Томика, сказала:
— Только не успеть. Это милиция звонила, я такие вещи чую…
— Что ж ты, лярва, молчала! — Он замахнулся, но уже щелкнула задвижка двери. — Продали, тихари, утопили в параше…
Томик схватил телефон со столика и шваркнул им о паркет. Выскочил на площадку, оставив дверь в квартиру распахнутой настежь, и бросился к лифту.
…Он мчался по касательной: радиус круга все уменьшался.
24. Пан
Панков собирал рюкзак. На дно его он положил белье и одежду, в карманы рассовал всякую мелочь, а в середину рюкзака, между припасами и консервированными банками стоймя вставил еще одну — широкую, круглую, как для сардин, чугунно увесистую. Палатка, инструмент были уже в лодке. Все могут перекрыть лягаши: вокзал, аэропорт, шоссейку, а вот эту плевую речонку ни в какую шмонить не додумаются. А речонка впадает в море, знать надо…
Он глянул на часы — к четырем подбирается, теперь ждать уже нечего. Сгорели хлопцы, а жаль, крепкие были ребята; Никандров цуцик обвел, такой уж, видать, весь его род. Теперь шевелись, пока не закопали! Ну, ладно — резерв у него есть, и уходит не пустой, а других жалеть некогда, если самому вышка светит. Не подставишь — не убережешься…
Сколько их, точек, у него было! Квартиры и баньки, сараи и подсобки, подвалы, раз даже — будка киномеханика. А дома не было ни разу… Вот и теперь — пять хат, что нор у барсука, а на какую первую псы нападут? И ведь уже шестой десяток тикает…
Панков приподнял жалюзи, выглянув в окно. Самый надежный укрыв — эти сады. Он взял участок семь лет назад, через одного человека, и тогда еще понял, какая это удача — дорога рядом, река, и — главное, — никто им не интересуется, кому нужен хромой инвалид… С этим протезом тоже была хорошая придумка; клевали, олухи, все клевали, даже свои! Да, местечко — факт. Он даже хотел здесь связь устроить, но Ярчук не согласился, засекут, мол… А может, тогда еще задумал?
Вроде бы взял все.
За безбрежной волнистой чередой темных садов дрогнул смутный огонек. Так и есть, кто-то ехал по дамбе, спешно, не щадя подвеску. Тревога холодком побежала по хребту; Панков переложил вальтер в нагрудный карман, теперь его инвалидство было бы лишней приметой.
Машина была одна — они в одиночку не ездят, да еще так явно. Двери рывком отворились.
— Том… Как меня разыскал?
Выдала, крашеная шалава! Панков не поднялся с табурета, не оторвался от сборов, он будто не заметил ползучего, дикого взгляда парня, монтировки в его руке.
— Пакуешься?
Томик хрипло дышал. Вместо ответа Панков сам спросил:
— Как с этим? Коробку взял?
Томик презрительно хмыкнул, оперся на притолоку. Пан был в его руках: так и подмывало хватить монтировкой по черепу…
— Взял, спрашиваю? Ты что, поддавши?
Панков затянул шнур рюкзака и поставил его на стол. Глянул зорко на Томика.
— Есть немного, — Томик ухмыльнулся, — хоть и не от радости.
— Сам вижу — дела швах… Фраернулись мы с ним. Ты хоть лягавых не навел?