Муравейник в лёгких

В Олиных лёгких был муравейник. Звучит это странно и даже несколько фантастично, но так оно и было, потому что, откровенно говоря, и без всякого муравейника лёгкими их было трудно назвать. Доезжая до института в самом сердце города, Оля успевала вдохнуть всю периодическую таблицу Менделеева, так что муравейник в её лёгких можно было считать даже неким экологическим изыском наподобие тряпичной сумочки на её плече, едва ощутимым на фоне всеобщей носопомрачительной погони за счастьем. Муравьи же благодаря этому обстоятельству никогда не испытывали нужды в насущном: из подручных материалов они вполне могли бы соорудить ядерную боеголовку – благо, каждое из двух королевств, располагавшихся в разных лёгких, считало себя единственным, а о соседе за склизкой стенкой догадывались лишь самые просветлённые его поданные.

Муравейник оказался в Олиных лёгких по чистой случайности. Пикник в Кузьминках плавно переквалифицировался во вписку, и Оля стала первой жертвой сонных чар «гаража» и лесной прохлады.

Иногда по утрам на своей подушке она находила муравьёв, одного-два, но списывала всё на лукавые стены коммуналки. Временами она ощущала непонятное бессилие, ватность в конечностях и усталость, порождавшую уныние и душевный холод, с которым она провожала каждый божий день, набухавший под тяжестью осенних туч, как детская промокашка, и падавший с мерзким шлепком в чёрный мусорный пакет, полный точно таких же сырых невзрачных дней. Или наоборот – это от уныния её тело, приходя из мрака улиц во мрак квартиры, раскисало… Впрочем, поэтической натурой Оля себя не считала, а эти соломинки причинно-следственных связей оставляла муравьям-меланхоликам. Единственное, что её немного настораживало, была хроническая, но не то чтобы очень значительная нехватка воздуха. Концы длинных фраз, которые с её любовью к пылким тирадам были явлением частым, Оля произносила уже с заметным нажимом, как-то сдавленно и убористо, как пишущий в тетради школьник, которому надо любой ценой вместиться в строку, после чего со свистом втягивала воздух. За это она, собственно, и полюбилась её парню-хоккеисту. Не только за это, конечно: в школе она была настоящей неформалкой, отдавая предпочтение грязному реализму и эзотерическим книгам, а на пробных сочинениях разражаясь пространными инвективами в адрес системы. Конечно, никакого адреса у неё за пределами головы отправителя нет, но черно-белые КИМы действовали на пылкую Олю гипнотически, и она сама на время становилась истинным северокорейским Кимом, ведущим на клетчатых полях войну со всей капиталистической мразью этого мира. Её фамилия, как ничто иное, укрепляла Олю в мыслях о собственном мракоборческом предназначении. Учительница литературы считала ученицу Олю Борякину не иначе, как гениальной, ласково называя её Боленькой, тем самым как бы указывая на страдальческую участь её ученицы быть, по герценовскому выражению, не лекарством, но болью человечества. Сама же Оля непременно ждала встречи с реинкарнацией Мережковского, но толпу претендентов растолкало сильное плечо в хоккейной защите… Впрочем, намного занимательнее была жизнь в Олиных лёгких.

«Бонд с кнопкой» прозвучало над миром всего однажды, так что никто из родителей не спешил называть так своё дитя. Никто, кроме родителей нашего героя – Бонда. Поначалу он стыдился своего имени, считая себя ошибкой природы, недомуравьем, обреченным по гроб жизни на одиночество, да и никакой кнопки ни в себе, ни на себе он не находил. Но со временем Бонд, напротив, начал видеть в своём имени подтверждение собственной исключительности, а кнопку стал понимать метафорически, как некий рычаг внутри него, сдвинув который, он обретёт дремлющую в нём силу и улетит к свету. «Нет, он сам станет светом и вырвусь из мучительного цикла испарения и конденсации!» – так думал Бонд, мечтательно запрокинув голову и глядя на Склизкий Путь. Именно оттуда доносился божественный глас, дарующий миру благодать. Слова, её предрекающие, отделили от остальных, «мёртвых» слов и с тех пор нарекали ими новорожденных. Не все, конечно, блюли это правило, но, как показал опыт, именно носителям божественных имён благоволила карьерная фортуна. Старожилы говорят, что когда-то, ещё в начале времён, на мир нисходила благодать великого множества сортов. Этот период называют эпохой «Кхэ». Тогда, говорят, в сопровождении этого слова или, точнее сказать, звука случались частые землетрясения и затмения. Это было время невиданных чудес, великих пророков и ужасного Паспорта, чьё имя грозно грохотало как бы наперекор именам божественным, произносимым нежным, полным робкой надежды голосом, предвещая времена безблагодатные и тёмные. Из свидетельств эпохи «Кхэ» до юного Бонда дошли лишь жалкие крохи. Ещё меньше было в открытом доступе. Роясь на самых высоких и пыльных полках городского архива, Бонд нашёл следующие строчки, отражавшие реалии того времени:

Однокурсники Бонда, с которыми он, уже будучи студентом, изучал древнюю словесность, только тихонько радовались, когда узнавали, от скольких часов штудирования дряхлой нудятины избавил их великий ластик времени. В том, что никто не лезет в древность, окружённую глухим забором затхлости и скуки, Бонду отчётливо виделся чей-то коварный расчёт.

В нынешнее же время ситуация стабилизировалась, облачность стояла умеренная, а катаклизмы стали редкостью, но вместе с тем в словах, доносившихся сверху, как и в следующей за ними благодати, воцарилась рутина. Уже в бытность Бонда на сохранившемся обрубке каменного столба в центре городской площади, среди законов Королевы Органеллы Второй (Первая, по официальной версии, умерла при родах, но в народе поговаривали, что её отравили муравьиной кислотой заговорщики во главе с её наследницей-дочерью) выгравировали новую правду о муравьиной теогонии:

Надпись воспринялась как хоть и одобренная лично Королевой, но оттого не менее хулиганская приписка на памятнике древности. Обитатели низов, жители Южного Курево и Нижнего Бронхкса, серьёзно оскорбились, увидев в этом оскудении дымного рациона правительственный заговор, направленный на унификацию Бога. Шепот превращался в крики, выходя с кухни на центральную площадь, но Королева, слушаясь советников, не спешила разгонять недовольных. Заблуждение большинства создавало видимость, будто она вообще хоть что-то решала в этом склизком хаосе, так что ей оставалось только хмурить брови, временами сдержанно улыбаться, но чаще – многозначительно молчать. Благо, священный дым нисходил регулярно, и тогда всё у всех снова становилось «не так уж и плохо на сегодняшний день», как пел один из придворных бардов. Поговаривали также, что под своей роскошной мантией из кукольного шёлка Королева прячет крылья, который она, вопреки традициям, не обломила после первого брачного полёта. Но поговаривали об этом там же, где и махинацией с благодатью, так что в приличном обществе обсуждать всерьёз подобные слухи считалось моветоном.

Бонд рос в Южном Курево. Благодать доходила до туда уже выдохшаяся, прогорклая, и её там уже не вдыхали, а слизывали в виде серо-бурых капель, причём сделать это надо было успеть до того, как они уползут в самый низ, в Чёрную Пустошь. Земля там была дряблой, словно бы выжженной какой-то неизвестной напастью и, как говорили в народе, «кислой». Вернее, не земля, а трясина, своей чернотой и вязкостью, казалось, поглощавшая даже свет. И что уж говорить о тех несчастных муравьях, что нашли там свою погибель в слепой погоне за каплей разбодяженного «благоса»? Так священный дым именовали внизу, потому как назвать эту горькую дрянь благодатью язык не поворачивался. Зато он очень даже поворачивался, чтобы её слизывать, пока лапки ещё ходят, пока до Пустоши есть ещё хоть три шага, два шага, шаг… Увы, внизу нисхождение благодати каждый раз омрачалось чьей-то смертью. Это были бедняки, измученные длительной ломкой и оттого потерявшие всякую бдительность.

Бонд рос прямо у границы Чёрной Пустоши, которая по совместительству была и свалкой, и кладбищем для бедных. Из-за ядовитых испарений жильё там продавалось за гроши, что пришлось по нраву семье Бонда, обедневшей, когда он был ещё совсем ребёнком, после того, как отца уволили с королевской службы. До того, как со слухом стало у него совсем худо, он доносил сигналы свыше до сведения Её величества, но, что важнее, участвовал в создании священной книги. Она состояла из двух частей: «Закон», где перед банальными «не убий» и «не укради» под страхом смертной казни запрещалось произносить имя ужасного Паспорта, и «Благодать», в которой описывалось, как нужно вести себя, чтобы она сошла: благие дела, благие слова, благие намерения. Книга преподавалась в школах и читалась всеми в обязательном порядке. Основные её положения планировалось высечь на столбе на центральной площади, но его возведение так и не завершили, потому как каждая попытка непременно сопровождалась серьёзными катаклизмами и стоила жизни многим строителям. Подрядчики грешили на мокротные грунты, в народе развелась молва о проклятье, лежавшем на этих землях, а власти вообще отрицали какую-либо связь между землетрясениями и строительством столба, однако проект поспешно свернули, оставив лишь из какого-то итальянского упрямства уцелевшую после обрушения часть и канонизировав этот неровно усечённый цилиндр усилиями придворных художников.

Конец ознакомительного фрагмента.