Чтение онлайн

Братья пришли к выводу, что Ярославу лучше остаться в Киеве, ну как печенеги наскочат. Однако теперь Ярослав думал: одержит Русь победу, и её станут приписывать Мстиславу. Уже и так слышал, Мстислав-де Киев от печенегов спас… Каково ему, Ярославу, князю киевскому, такое воспринимать?

И Ярослав решил, он пойдёт с Мстиславом.

Василько с Хазретом ехали рядом. Били кони сухую землю копытами, позванивали удила. Касог помалкивал, не заговаривал и Василько. С Хазретом у них дружба, и молчаливость касога Василька не удивляла. Он заходил к ним в гости, Марья угощала его обедом. Хазрет иногда улыбнётся коротко либо посмотрит на Марью с грустью. У Василька даже мысль рождалась, а не любит ли касог Марью? Он нянчился с Василиской, возил на плече, а однажды сказал:

–  Аул покидал, там сестрёнка осталась. Сейчас большая…

Кони шли шагом, потряхивая гривами, хвостами отгоняя слепней. Солнце едва поднялось, даже не успев полностью выкатиться из-за леса. Неожиданно Хазрет заговорил:

–  У вас солнце за деревья цепляется, а у нас оно выползает из-за гор, и снег слепит. Солнце сначала взбирается на самую высокую гору и потом спускается в аул, - Хазрет говорил негромко, гортанно.
– Когда оно заглядывало в нашу саклю, мама успевала испечь чуреки, и мы ели их с кислым молоком - айраном…

Если мы когда-то вернёмся в Тмутаракань, я повезу вас с Марьей и Василиской в аул и покажу, как у нас красиво. С гор падают водопады. Они ревут, подобно дикому зверю, а в лесах, какими покрыты горы, так много медведей, лосей, коз и вепрей, что охотник никогда не возвращается в аул без мяса.

–  Ты вернёшься в свой аул, Хазрет?

Касог ответил нескоро:

–  Ты говоришь о том же, о чём меня спрашивал князь.

Я сказал ему: я Редеде не служил, я князю Мстиславу служу. Знай и ты это, Василько! Князь мой кунак, и ты мой кунак, и они все, - Хазрет повёл рукой по дружине, - мои кунаки, а кунака касог не предаст.

Даже помыслить не могла Добронрава, месяц не минул, а она не только буквицы познала, но и слога складывала, читать пробовала. На аспидной доске свинцовой палочкой писала, удивляясь:

–  Гляди, отец духовный, этак я вскорости Евангелие прочитаю.

–  Тя, княгинюшка, Господь умом не обидел. Человеку столько Создатель дал, сколько он имеет. Вон Васек, сын стряпухи, всего-то росточка в нем от горшка два вершка, а смекалист и хитёр, науки с полуслова схватывает. Другого возьми, хотя бы боярина Романа Саньку, яз его секу, дома шкуру спускают, а он баран бараном. А мы с тобой, княгинюшка, разве одно Евангелие одолеем? Доберёмся и до иных мудрёных книг. Там, гляди, яз тя греческому и латинскому обучу, головушка у тя, дочь моя, светлая. Языки те древние, и на них книжицы многие писаны, по ним люди мир познают. Послушай, княгинюшка.

Отец Кирилл встал, одёрнул рясу и, воздев руки, заговорил по-гречески, но вскоре перешёл на русский:

–  Сие творение великого Гомера. В нем повествуется о приключениях мореходов, какими водами они плавали и что видели. Ты, дочь моя, вскорости об этом сама прочитаешь. Верю, к языкам иноземным у тя такие же способности, как и к грамоте. Теперь латинский послушай. На нём писали люди великой учёности. Язык тот подобен сладкой музыке, звукам божественной арфы.

Священник заговорил латинским, и Добронрава заслушалась. Слова отец Кирилл произносил нараспев, будто трогал струны неведомого инструмента. Наконец спросил:

–  Истинно ли сказывал? Языки те знать надобно. Настанет время, когда книги с греческого и латинского на русский переведут, но то не скоро случится. Ты же должна читать их, как писали древние.

–  А к цифири когда приступим?

–  С будущей седмицы, дочь моя. Сколько наук, и от всех человеку польза великая: астрономия и геометрия, математика и филозофия. Да разве всё перечесть? Как без них мореходам и гостям торговым, врачевателям, и воинам? Что до филозофии, то в древности их мудрости внимали короли и императоры. А на Руси кто из князей к мудрости не влечётся? Взять князя Ярослава, он книжник, и похвально его желание свести воедино законы, какими народ русский живёт…

Киевский князь разумом познал пользу от учения книжного. Не потому ль школы открыл в Новгороде и Киеве. Своих детей к наукам приобщил, ибо без того как с послами речи держать?

–  О князе Ярославе речь ведёшь, слово похвальное ему сказываешь, а почто князя Мстислава не упоминаешь? Не он ли велел детишек в Чернигове обучать?
– обиделась Добронрава.

Священник головой покачал:

Воистину, дочь моя, школа в Чернигове стараниями князя Мстислава живёт, однако одной школой не насытишь город, аль мало детишек черниговских к грамоте тянутся?
– Встал.
– Пойду-ко яз. Ты же отдохни, княгинюшка.

ни ехали впосолонь [143] по землям, где жили смерды, засевавшие свои поля житом и бравшие с них щедрые урожаи. Их села разоряла шляхта. Рыцари польского короля грабили мужицкие хозяйства, именовали крестьян холопами и взимали с них непомерную дань. Тем бы смердам единиться, взять в руки топоры и вилы да встретить притеснителей, но мужики терпеливы.

Шли полки русичей сначала по местам, куда ляхи не доставали. Здесь ратники видели белые, весёлые мазанки, крытые снопами соломы, клуни, дворы, обнесённые плетнями, сады в цветенье. Русские дружины встречали с радостью.

Тетерев перешли на бродах. Берега местами каменистые, местами пологие. Иногда река пробивалась словно сквозь скалистое ущелье. Нередко к самому Тетереву подступали сосновые леса. Если попадались мостки, то разрушенные.

–  Куда шляхта доставала!
– гневно говорил Мстислав.

–  То, брате, дела их коротких набегов, а когда увидишь деревни, где они хозяйничают, сердце кровью обольётся. Для ляха смерд быдло, холоп. В великой скудости живёт у них народ.

Дорога вилась полями с зеленями жита, лесными островками, иногда виделись на буграх ветряные мельницы, стоявшие на высоких срубах. Они лениво ворочали огромными крыльями.

На ночлег остановились в полупустом селе. Вскоре к княжьим шатрам подошли селяне, десятка два мужиков и баб, столпились. Вышли к ним князья, Ярослав спросил: