Мстислав
Шрифт:
– Те, кто остался в Урусии, были плохими воинами, и о них не стоит сожалеть. Сила орды не иссякла, а печенежские бабы нарожают новых воинов.
Но хану Булану ли не знать: в вежах много недовольных. Косится на него и Демерчей. Поэтому он сказал как-то начальнику охраны, рябому богатырю Поливану:
– Темник Демерчей зло таит, а собаку, рычащую на хозяина, убивают.
Сказал и ощерился. Начальник охраны понял хана, и когда Демерчей явился в юрту Булана, Поливан взмахом сабли отсек темнику голову.
Притихли в вежах. Велик хан, если не побоялся казнить Демерчея…
Тёмная ночь, откричали последние петухи. Где-то далеко-далеко небо временами разрезала молния, но гром не докатывался. После дождя парило, и воздух душный. В хоромах жара и дышать трудно. Разбросалась Добронрава, не спится. Тмутаракань вспоминала. В такую пору море замирало, вздыхало теплом, а вода горячая. Бывало, окунётся Добронрава, ляжет на песок, смотрит в небо. Звёзды крупные, редкие и перемигиваются. О чём думалось тогда? Теперь и не упомнишь. В такую погоду ждали шторма, он не щадил рыбаков и мореходов, и если Бажен был на лове, Добронрава молила Бога, чтобы брат поскорее возвратился домой.
Глядя на звёзды, она иногда думала о том, какие на них небожители, или это пристанище богов? Всевидящих, могучих, грозных…
Гадала Добронрава, каким будет её суженый, и мыслила, что станет княгиней… Но в том ли счастье, поди теперь разберись.
Ходила с черниговцами на печенегов, и будто молодость вернулась, когда с Мстиславом хазар били.
Мстислав заботливый, добрый, но уже чужой. Да и что связывает их? Разве годы, прожитые вместе.
Годы неумолимы. Была девочкой, годы тянулись медленно, а нынче не успеешь оглянуться, нет года. 1ак и жизнь уйдёт незаметно. Но Добронрава о том не сожалеет, бездетная старость страшит, попрёки, пустоцветом отцвела, дескать, княгиня.
Совсем ребёнком, помнит, возле их домика росла яблоня. Каждую весну она одевалась в белое платье, но лепестки опадали, и яблоня не плодоносила. Отец срубил дерево, заметив: «Какая от него польза!»
И она, Добронрава, как та красивая яблоня. А в Библии записано: «Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоём…»
В полночь поднялся ветер, задул рывками, с подвыванием. О чём пел ветер и кому? Рыбакам и мореходам он вещал опасность, а ей, княгине? Может, разделяет с ней её неутешное горе?
Ветер где летал и что видел? И в порыве ветра чудится ей,отвечает он, будто пролетал над морем Сурожским, передыхал на обрывистом тмутараканском берегу и принёс ей поклон от родного края.
Если бы ветер заговорил, он о многом поведал бы ин опускался на дворцы императоров и королей, в дома богачей и хижины бедняков. Он видел людей в горести и радости, рождение и смерти…
Добронрава надела сарафан, вышла во двор. Небо в тучах, срывались редкие крупные капли дождя, ударяли по тесовой крыше. Темнели вековые дубы, разросшиеся в два обхвата, за ними стеной высились бревенчатые постройки.
Неожиданно княгиня увидела, что она не одна, рядом стоял Мстислав. Давно ли он здесь и почему?
Мстислав молча обнял её за плечи, повёл в хоромы и она вдруг почувствовала, как тревоги покидают её, уступая место душевному покою…
9
Гасла заря, когда Ярослав вышел на красное крыльцо. Возле поварни суетилась челядь, пилили и кололи дрова, разжигали печи. При свете жировых плошек стряпухи готовились варить и жарить. Из пекарни на весь двор тянуло свежевыпеченным хлебом.
В хлеву мычали коровы, и тугие струи молока звонко били в подойник. Княгиня Ирина любила по утрам горячий хлеб и парное молоко.
Вернувшись из дозора, гридни рассёдлывали коней, переговаривались. Князю интересно, где они несли караул, но он не стал спрашивать. Спустившись с крыльца, направился в Десятинную церковь, возведённую ещё князем Владимиром. Отец дал ей десятую часть от своего дохода, оттого и название у неё Десятинная. Сегодня заутреню правил митрополит. Ярослав уже слушал Паисия, когда тот вёл обедню. После её окончания у них состоялся разговор.
– Князь, - сказал Паисий, - достойно хвалы твоё усердие послужить во славу Господу. Смотрел яз на храм Святой Софии, и чувство благодарности наполняло моё сердце к тем искусным мастерам, какие её возводили. И те, князь, за то хвала. Но думал ли ты, сын мой, когда будет положен последний камень, как украшать станешь храм? Кому роспись делать, лики святых писать, картины евангельские?
Рано или поздно Ярослав ждал такого вопроса и готов был к нему.
– Владыка, с нынешнего лета откроем в Киеве мастерскую, где со всей Руси соберём живописцев.
– А не окажутся ли они богомазами?
– Мы-то зачем, владыка? Лучших покличем!
– То так, сын мой, но хочу яз просить патриарха константинопольского Михаила прислать в Киев знатного мастера, какой и сам бы кистью владел и догляд за мастерами вёл.
– Я ли возражаю, владыка, и к просьбе твоей к патриарху присоединюсь.
Разговор перебросился на книжную хоромину, и митрополит сказал, что будет она в Софийском храме и для того привёз он с собой монахов с Афона. Луку он оставит на митрополичьем дворе, а Серафима отправит к князю. Лука и Серафим не только с греческого, но и с латинского переводить горазды.
Ярослав давно думал звать в Киев переводчиков. Приездом митрополита князь доволен. Давно мечтал он о митрополии, когда Киев станет и духовным центром Руси. Здесь, у митрополита киевского, епископы посвящаться будут.
Мудр и грамотен Паисий, однако послушал Ярослав обедню и подумал, надобно впредь иметь митрополитов из русских. Не потому, что Паисий грек, он владыка достойный, только в русском языке слаб, в службе нередко к греческому прибегает, особенно в проповеди, а люду непонятно… Иллариона бы в митрополиты. Грамотен и талантом не обижен. За веру Христову и справедливость от Святополка пострадал, окривел.