Чтение онлайн

Кстати, Лида уже умерла, ее поезд переехал в Кении, где она работала по контракту в «Зарубежстрое»; засмотрелась на жирафа милая моя и превратилась из Лиды в Анну Каренину.

Завтра, если бог даст, я Вам расскажу, как я уезжал в Америку…

Десятое письмо Анне Чепмен

Бесценная моя Анита!

Я так уже привык к Вам за это время, что, не поверите, сплю и Вас вижу в исподнем, а сегодня видел Вас обнаженной махой, как у Франсиско Гойи, был такой художник испанский, который от сифилиса с ума сошел, но это не умаляет его таланта.

Ван-Гог тоже с ума сошел, отрезал себе среднее ухо, хотя художник был дай боже каждому, очень даже выше среднего; а вот нынешние с ума не сойдут, нет у них его, но это так, по ходу пьесы ремарка.

Вы не подумайте чего плохого, я Вас во сне своем никак не оскорбил, просто восхитился Вашими формами, но содержание Ваше мне гораздо ближе.

Ведь мы соратники, и наше дело правое, хотя не все так считают, — такое время на дворе, мы в кольце врагов, у нас друзей нет, кроме армии, флота и органов, ну Вы понимаете, что я имел в виду.

Анекдот сразу вспомнил на эту тему, про «что имею, то и введу», но не обессудьте, я в КВНе в юности звездой был, но роли мне давали бессловесные.

Я по нужде в КВН пошел, проявить себя хотел, там много таких толстых мальчиков было, да и девочки там, к сожалению, не очень красивые были, так мы с ними в этом гетто и искали любви и телесных радостей; я вижу, до сих пор в этой игре те же проблемы.

Нет, я не против, у каждого должен быть шанс.

Так вот, роли мне давали маленькие, но экспромты мне всегда удавались, в разминке мне равных не было, а потом сгорал.

Так и с девушками было: начнешь энергично, в стиле «аллегро модерато», а потом сразу на коду; это у меня от Розы музыкальный вкус, она очень классику любила, а я больше альтернативу и сексопатологию.

Извините за шутку ниже пояса, ночь все-таки на дворе.

Теперь по сути, как Пастернак писал: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…», а дальше Вы знаете.

Впрочем, еще одно лирическое отступление на десерт.

Был у меня доцент один знакомый, так он меня учил на заре туманной юности, что любую девушку можно стихами завалить в койку, если творчески подойти; у него эта практика называлась «Три кинжала».

Начать надо было с чего-нибудь социального, типа Мандельштама или на крайний случай Евтушенко, потом из Ахматовой и Цветаевой что-нибудь залудить, а на контрольный выстрел «Свеча горела…» упомянутого Бориса Леонидовича, и все.

Работало безотказно. Был случай у него, когда рядом в общаге, где он девушку с первого курса лишал невинности, аспирантка картошку жарила с маминым салом, так она после стихов в ту же комнату ворвалась и сорвала с себя одежды.

Вот такой был побочный эффект нашей великой литературы, не то что сейчас, нынешними стихами кого соблазнишь — все денег просят, никакой духовности, одна торговля гениталиями, куда катится мир.

А про Америку я Вам в следующий раз поведаю, устал сегодня от воспоминаний, накатило, знаете, так внезапно; да и Марк Левин в «мордокниге» не отозвался, с фактурой насчет эмигрантской жизни в Нью-Йорке в восьмидесятые подождем, пока у него совесть проснется.

Не решил я еще, как мой герой в Америку попадет; думаю.

Утро вечера мудренее не стало, за ночь ничего не произошло волнующего, а жаль — еще одна ночь бесплодной веткой не прошелестела в саду наслаждений, так бывает, Анечка, поверьте мне, старику, не упускайте миг, потом очнетесь, а поздно будет, и никто, глядя Вам вослед, не цокнет и не загарцует перед Вами, как ахалтекинец перед порожней кобылой на зеленом лугу.

Постскриптум.

Письмо мое на первый взгляд не открыло завесу тайны, но это только на первый взгляд. По сути, как Вы знаете, миром правит любовь, а не мировое правительство из масонов и прочих Либерманов. Отсутствие любви — причина всех бед.

«Каждый хочет любить, каждый хочет иметь и невесту, и друга», — вот такая странная песня Валерия Леонтьева смутила меня ранним утром, и я проснулся.

Совсем обалдели дерьмократы.

Одиннадцатое письмо Анне Чепмен

Ну вот, Аннушка, пришло время для исповеди. Я человек не воцерковленный, в безбожное время в патрулях с Либерманом ходили на церковные праздники, на Елоховской дежурили за отгул, не давали торговать опиумом для народа, а теперь другие времена: каждый норовит свою набожность напоказ выставить, все со свечками, под кадило сами лезут, и ручку попам целуют, и к иконам прикладываются, как когда-то Красное знамя целовали, у каждого второго духовник, а у каждого пятого домовая церковь, и все по монастырям шарятся, от святых мощей не оторвешь, чудны дела твои, ну и дальше по тексту.

Когда пришло время выезжать мне в Америку, капитан Сорокин меня огорошил: во-первых, он Розе ехать запретил, в заложниках оставили мою ласточку, чтобы я по-настоящему не сбежал. Я заартачился сначала, но Сорокин сказал, что в Центре так решили, пришлось мне это проглотить. Во-вторых я поступил тверже: они хотели мною выстрелить из торпедного аппарата атомной подлодки «Иван Калюченко», но я наотрез отказался, не уверенный, что они попадут в цель.

Не мне Вам рассказывать. Помните про «Булаву»? Три раза стреляли при главнокомандующем и не попали даже в Камчатку, а мной хотели во Флориду выстрелить.

Но я побоялся, что, попади они в Аляску, я там сдохну в шортах и сланцах; нет, твердо сказал я Центру, и они изменили концепцию, я полетел обычным рейсом.

В Шереметьеве Роза ревела белугой, мы с Либерманом пили шампанское из горла и прощались навеки, он плакал, искренне думая, что прощаемся навсегда, я тоже поплакал для приличия, когда он сунул мне литровую банку икры, самовар на жостовском подносе и двадцать долларов одной бумажкой на первое время.

Вот такой человек оказался Либерман, а я его свиньей считал; люди познаются в беде, а женщины — ну Вы эту рифму понимаете.