Мой Демон
Шрифт:
И что за диво? Издалека,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.
В 1829 году Дантес принят в военную школу Сен-Сир, однако вскоре ему пришлось покинуть ее, так как во время Июльской революции 1830 года находился в составе войск, защищавших Карла X.
После изгнания короля и прихода новой власти Жорж Шарль Дантес, сын французского дворянина, поставил крест на карьере, решил уехать из Франции и отправиться на поиски счастья в другую страну.
В кармане Жоржа лежало несколько рекомендательных писем, причем одно из них было от самого прусского принца Вильгельма. С деньгами дело обстояло совсем плохо. Проезжая через Германию, Дантес простудился и слег. На его счастье, в этот момент в маленький немецкий городок заехал голландский посланник Якоб (Луи) Ван Геккерен (Heckerene). Он, человек весьма богатый, познакомился с Дантесом, восхитился красотой белокурого юноши и начал за ним ухаживать. Причем, как говорили злые языки, не только как за немощным пациентом.
В результате этих ухаживаний в Россию они прибыли вместе. Вот как писала об этом газета «Санкт-Петербургские ведомости» в октябре 1833 года: «Пароход «Николай I», совершив свое путешествие в 78 часов, 8 октября прибыл в Кронштадт с 42 пассажирами, в числе которых был и королевский нидерландский посланник барон Геккерен». Разумеется, что о никому не ведомом спутнике барона ничего не сообщалось. А ведь именно этому эльзасскому дворянину, выпускнику военной школы в Сен-Сире, убежденному роялисту и неудачливому пажу герцогини Беррийской Жоржу Шарлю Дантесу, суждено было сыграть самую роковую роль в жизни Пушкина!
В Петербурге Геккерен нанимает для Дантеса учителей, и вскоре молодому барону фортуна улыбается вторично. В мастерской художника Брюллова Жоржа замечает сам император Николай Павлович, которому вначале нравится красивая фигура молодого француза, а затем и его убеждения, поскольку Дантес оставался преданным сторонником Бурбонов. На военную службу в Кавалергардский полк Дантес попадает прямо офицером по личному распоряжению монарха, несмотря на дурно выдержанный экзамен. Кроме прочего, внимая к бедности Дантеса, государь лично назначает ему от себя ежегодное негласное пособие.
Князь A. B. Трубецкой вспоминал, что «в 1834 г. император Николай собрал однажды офицеров Кавалергардского полка и, подведя к ним за руку юношу, сказал: «Вот вам товарищ. Примите его в свою семью… Этот юноша считает за большую честь для себя служить в Кавалергардском полку; он постарается заслужить вашу любовь и, я уверен, оправдает вашу дружбу».
«Гвардия ропщет», – заметил по этому поводу Пушкин, пока еще не имевший никаких причин не любить Дантеса.
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы…
Рекомендация императора обеспечила безвестному и небогатому французу, от которого поначалу отказались даже родственники из знатного рода Мусиных-Пушкиных, весьма выгодное положение в придворном Петербурге. Его охотно принимали влиятельные вельможи.
«О том, как вел себя Дантес в петербургском обществе, есть довольно противоречивые свидетельства. Кто-то называл его «неразвитым и необразованным», кто-то – развратником, а кто-то – остроумцем и хорошим товарищем. Дескать, в полку его все любили, поскольку он неплохо фехтовал, отлично сидел в седле, владел оружием и вообще был компанейским в доску. В чем сходятся все воспоминания, так это в огромном успехе Дантеса у дам высшего света, причем, по слухам, даже у самой государыни Александры Федоровны, которой он приходился троюродным племянником! Разумеется, молодой француз, только и думавший что о блестящей карьере, к которой стремился всеми возможными способами, отличался весьма распущенным нравом. В частности, будущую супругу свою Екатерину Гончарову он как- то раз принял в неглиже…»
За окном падал легкий снег. В квартире было прохладно. Никита, сидевший по-турецки на стуле, что было не совсем удобно при его росте, закрыл иллюстрированную брошюру, имевшую несколько двусмысленное название «Не мог щадить он нашей славы?», и внимательно посмотрел на выцветший портрет Дантеса, помещенный на поистрепавшейся от времени обложке. Молодой усатый кавалергард в роскошном мундире высокомерно и, можно даже сказать, нагло взирал из прошлого на нашего героя. Никита надул щеки, помассировал виски, а затем подумал: «Пальнул паренек один раз – и прославился во веки веков. Круто вписался в историю, нечего сказать…»
Как видим, размышления нашего героя текли в том же русле, что и горестные раздумья несчастного поэта Рюхина из «Мастера и Маргариты». Тот, правда, обвинял в случайной и незаслуженной славе жертву Дантеса: «Вот пример настоящей удачливости… Все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Повезло, повезло! Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец, и раздробил бедро, и обеспечил бессмертие…»
Когда Никита снова взглянул на портрет Дантеса, то его взгляд вдруг показался ему не самоуверенно-наглым, а бесстрашно убежденным в своей правоте. Более того, наш актер внезапно ощутил, что Дантес уже не вызывает у него прежней резкой антипатии. Напротив, ему захотелось обелить его в собственных глазах, чтобы по-настоящему войти в образ персонажа, которого стоит если не полюбить, то хотя бы понять, чтобы сыграть без всякой фальши.
Вскоре Никита вспомнил, что давно собирался позвонить дяде Гере. Кое-как изогнувшись, он взял со стола телефон, набрал номер Германа Петровича и воодушевленно поздоровался:
– Привет, дядь Гера!
– Только не говори, что у тебя опять проблемы, – сурово предупредил псевдородственник.
– Нет-нет! Напротив! У меня все как нельзя лучше!
– Такое заявление настораживает меня еще больше, чем банальная просьба вытащить из ментовки.
– Прости, дядь Гера, но то была роковая ошибка. Сейчас совсем другая тема.
– Хотелось бы верить. Так что на этот раз?
– На этот раз меня пригласили в театр играть роль Дантеса.
– Кого?
– Ну, прикол! Ты что? Не знаешь, кто такой Дантес?
– Обнаглел, засранец? Ты меня экзаменовать вздумал?
– Да нет, вовсе нет. Просто я чертовски рад сообщить, что встал на путь исправления…
– Играя всяких негодяев? – с неожиданной для него иронией поинтересовался Герман Петрович, и на этот раз Никита не нашелся что ответить. – Ладно, а что хоть за театр?