Чтение онлайн

— Они низкого рода… Неблагородного рода, — зачастил Куйки-хан, брызгая слюной. — Они обманули нас.

Торим-ага громко вздохнул, разгладил ладонью свою белоснежную бороду, а потом вдруг сжал ее в кулаке, словно хотел вырвать. Чишдепинцам был знаком этот жест, означавший крайнюю степень раздражения, и они замерли, ожидая, что сейчас сделает разгневанный Торим-ага. Однако он сдержался и громко, чтобы его услышали и свои, и гости произнес:

— Что бы там ни было, но вернуть гельналыджи без невесты нельзя. Это невозможно.

— А мы сделаем через невозможно! — усмехаясь, сказал Куйки-хан, и показывая, что разговор окончен, крикнул: — Эй, жена, тащи-ка сюда их тряпки — нам не нужны подачки. И пусть убираются!

Пышнотелая женщина, путаясь в подоле платья, торопливо подошла к Ториму-аге и громко зашептала, не обращая внимания на мужа:

— «Низкие родом…» Да он, Торим-ага, просто повод ищет, чтобы поссориться со сватами. Злится, что не полностью выплатили калым… — И, обернувшись к мужу выкрикнула: — Чтобы ты захлебнулся от собственной жадности!

Но тут же, испугавшись своей дерзости, заплакала. С опаской взглянула на Торима-агу, а потом, словно ища поддержки, стала озираться по сторонам.

— А где сват наш, не приехал что ли! Позовите свата.

— Он-то вам зачем? Если не хватает халатов, так вот, пожалуйста, мой берите, — буркнул какой-то парень, прибывший в составе гельналыджи, и сорвал с плеч новенький, с иголочки, нарядный шелковый халат. Бросил его под ноги Куйки-хану.

— И мой тоже берите. Я и кушак дам в придачу, — поддержал его еще один атбашчи.

Привели тугоухого Овезмурада-ага, который, не ведая о происходящем, крепил предназначенный для невесты паланкин на горбу красавца инера. Этого верблюда он намедни сам привел из соседнего аула специально для свадебного шествия. Бозаганцы стали наперебой объяснять Овезмураду-ага, что произошло, а он растерянно мигал, глядя то на одного, что на другого, не зная как быть, что предпринять.

Один из парней громко крикнул прямо ему в ухо:

— Уж лучше нам своих коней им отдать, чем вернуться домой без невесты!

И тогда старик словно очнулся.

— Не к лицу тебе, Куйки-хан, поступок, который не делает чести ни тебе, ни мне. Остепенись, сват! Остаток калыма я внесу еще до того, как ваша дочь приедет навестить отчий дом. И ради бога, не заставляй меня без нужды трясти седой бородой, приносить неуместные между свойственниками клятвы. Или ты не веришь, что я сумею постоять за свое слово?

Куйки-хан ухмыльнулся и нарочито громко — то ли потому, что разговаривал с глухим, то ли просто куражась — сказал:

— Ну, коль ты из тех, кто может постоять за свое слово, так скажи всем, о чем мы договаривались прежде. Или ты запамятовал, Овезмурад, или недослышал, когда был сговор…

— Почему же, я помню, — крикнул, бледнея от оскорбления, Овезмурад-ага. — Помню. Я обещал продать все до последней нитки и отдать назначенный тобой калым до свадьбы. Так ведь не хватило самой малости. Аллах свидетель, получишь все сполна, об одном прошу, не оскорбляй наш род.

— Дочь моя, и ее судьба в моей руке. Все, разговор окончен… Проваливайте!

Торим-ага бросился к Куйки-хану, чтобы образумить его, но тот, отмахнувшись от старика, словно от назойливой мухи, скрылся в ораче.

— Что ж, спасибо за угощение, — сказал Овезмурад-ага и, обернувшись к стоящим у него за спиной парням, приказал. — Пусть женщины поднимают верблюдов, мы уезжаем.

Атбаши, пряча глаза, пошли к лошадям. Через несколько минут гельналыджи отправились в обратный путь. Они ехали той же дорогой, по которой недавно с гиканьем мчались к дому невесты. Теперь все молчали, и никто не горячил коня. Чишдепинцы разбрелись по дворам, словно спрятались, и опозоренные сваты не спеша двигались по безмолвному селению. Только любопытные мальчишки выглядывали из-за дувалов, но никто из них не решился на проказу, потому что даже этим несмышленышам было понятно, что слово бьет больней, чем камень.

Овезмурад-ага трусил впереди всех на серой послушной кобыле. Несчастье, обрушившееся на него, придавило старика. Больней всего было из-за того, что расстроился той его единственного сына. Чтобы угодить ему, пришлось смалодушничать и согласиться на тот непомерный калым, который навязал Куйки-хан. И вот приходится возвращаться несолоно хлебавши. Он утешал себя тем, что сын, конечно, холостяком не останется, но еще одна забота терзала старое сердце. «Что скажут люди?» — думал Овезмурад-ага и мысленно благодарил аллаха за то, что тот лишил его слуха, ибо сейчас больше всего на свете боялся услышать пересуды сопровождавших его всадников.

Так проехали почти половину пути. И тут Овезмурад-ага остановился.

— Эй, джигиты! Не пора ли попить чайку? И лошади, верно, устали. Отдохните, люди, а я еще раз попытаю свое счастье. Долго не задержусь, вернусь мигом.

Лошадь словно угадала, что у всадника переменилось настроение, с места пошла галопом. Люди и спросить не успели, что надумал Овезмурад-ага, а он уже скрылся за невысоким холмом.

Непес пробыл в горах до заката. Джигиту, чью сестру отдают в чужой дом, не к лицу быть гостем свадебного тоя — так уж повелось с давних пор. Поэтому Непес, взяв старенькое ружье, с самого утра отправился на охоту. Ему повезло, теперь он возвращался домой, приторочив к седлу песчано-пепельную лисью шкурку. Но не успел он еще ввести во двор коня, как к сыну с рыданиями бросилась мать.

— О-о-о, Непес-джан, сыночек мой, как теперь жить будем, как нам людям в глаза смотреть…

— Что случилось? Ну, говори же…

— Твой отец прогнал сватов, гельналыджи уехали без Аннагуль. — И она зарыдала еще громче.

— Знал, что этим все кончится… — Непес замолчал, потом, срывая злость, с силой рванул лисью шкуру. Испуганная лошадь захрипела, взвилась на дыбы, но сыромятный шнурок, которым добыча была приторочена к седлу, не оборвался. Бессильная ярость захлестнула Непеса, кровь ударила в голову. Он рванул опять, потом — еще раз, пока, наконец, истерзанная шкурка не оказалась у него в руке. — Эх, не на того зверя пулю истратил! — свистящим шепотом выдохнул Непес и отшвырнул лису туда, где в сумерках чернела орача — любимое отцовское убежище.