Мост
Шрифт:
— Послушай, Альберт, — сказал он, — возьми-ка мой автомат. И когда я побегу, не смотри мне вслед. Следи только за открытыми окнами напротив. Заранее возьми их на мушку. И как только что-нибудь заметишь, жми на всю железку!
Он схватил автомат и сунул его Альберту. Но тот затряс головой:
— Не сердись, Эрнст, но я больше не могу. Да и не хочу. После всего, что произошло… — И он кивнул в сторону американского солдата, распростертого у подъезда.
— Ладно, Мутц, — сказал Шольтен, помолчав. — Я побегу и так. Авось пронесет!
Увидев, что Шольтен не шутит, Мутц покорно взял автомат, высунул ствол и направил его на открытые окна, потом прижал приклад к плечу и положил палец на спуск.
— Держи крепче, Мутц, — прошептал Шольтен, — а то он у тебя торчком станет!
Это прозвучало цинично.
Шольтен подполз к краю завала. Потом вскочил и стремглав помчался на ту сторону, к Хагеру.
Мутц увидел вспышки выстрелов в двух окнах, в ту же секунду до него донесся ненавистный ноющий звук, и он едва удержался от соблазна обернуться и взглянуть на Шольтена. «Господи боже, — взмолился Мутц, — пусть хоть его не убьют! Только не его, не его… Лучше меня!»
Он еще успел удивиться, что всерьез готов умереть вместо Эрнста, и, не прекращая молитвы, нажал на спуск. Он не сумел бы объяснить, откуда взялась у него эта уверенность. Но был уверен, что попал.
По крайней мере в того, который стрелял из левого окна. Настолько уверен, что поднялся во весь рост, оперся локтем о камни завала и, стоя, выпустил очередь по второму окну. Но там тотчас же мелькнула огненная вспышка, послышался свист, и в тот же миг Альберт почувствовал, как руку его обожгло.
А Шольтен с той стороны заорал не своим голосом:
— Ляжешь ты или нет, идиот безмозглый?!
«Слава богу, — вздохнул Мутц, — орет — значит, жив. С ним ничего не случилось!» Он плюхнулся на землю, услышал, как вторая пуля просвистела над ним, и опять подумал: «Он жив, с ним ничего не случилось!»
И лишь после этого посмотрел на Шольтена. Он увидел, что тот стоит на коленях у парапета и, яростно жестикулируя, втолковывает что-то Хагеру. А Хагер безучастно сидит перед ним и, как пьяный, раскачивается из стороны в сторону. Потом Мутц увидел, что Шольтен принялся хлестать Хагера по лицу. Справа, слева, наотмашь. Мутц не понимал, в чем дело. Через некоторое время Хагер, видимо, пришел в себя. Он заслонил лицо рукой, как бы говоря: «Ну, хватит!»
Шольтен просто не мог найти другого средства. Когда он прибежал сюда, Хагер сидел подле мертвого Хорбера, и вид у него был такой, будто он рехнулся.
— Так вот, значит, как ведут себя, когда спятят! — сказал Шольтен.
Хагер уставился на него невидящими, дико сверкающими глазами. Он пел:
Сегодня нам принадлежит Германия, А завтра весь мир!..Тут-то Шольтен и набросился на него.
И бил немилосердно, пока Хагер не поднял согнутую руку, защищая лицо.
— Прости, Эрнст, — сказал он. — Пожалуйста, прости!
— Порядок, — спокойно ответил Шольтен, — у каждого бывают заскоки! Сначала у Мутца, теперь у тебя, а через пять минут, глядишь, и у меня. — Он решил на всякий случай приглядывать за Хагером.
— Прошу тебя, Клаус, если до этого дойдет, отколоти меня, ладно? Бей изо всей силы, пока я не скажу: «Довольно, Клаус, я опомнился». — И добавил — Видишь ли, для нас это сейчас непозволительная роскошь. Понял?
Шольтен отодвинул лежащее рядом тело в сторону и взялся за пулемет.
— Пулемет в порядке, — бросил Хагер. И опять посмотрел на мертвого Хорбера.
Шольтен успел заметить, из какого окна стреляли по Мутцу. Он прицелился и дал знак рукой Альберту.
— Беги сюда! — крикнул он. — Прихвати с собой автомат!
Мутц послушно взял автомат, закинул за плечо карабин и присел у самого края завала. Едва Шольтен открыл огонь, он огромными прыжками перемахнул через мост и бросился, задыхаясь, на землю, рядом с Шольтеном.
— Знаешь, Эрнст, — выпалил он, — их тут осталось всего двое, иначе они задали бы нам жару! Того, который в левом окне, я прикончил, но правый все еще стреляет, и, надо сказать, неплохо!
«Удивительно, — подумал Шольтен, — пока сидим без дела, хнычем, а как только надо действовать, опять становимся нормальными людьми».
— Этот правый только что стрелял в тебя, Альберт, — сказал он. — А больше никого и нет, иначе они бы тоже подали голос, когда ты побежал. Видимо, все отошли и оставили лишь несколько разведчиков для наблюдения.
Шольтен сказал «разведчиков», и Альберт невольно подумал о том, сколько раз Шольтен сам был «разведчиком», когда они, вооружившись духовыми ружьями и деревянными томагавками, играли в индейцев.
А Шольтен продолжал рассуждать:
— Раз отошли — значит, они что-то задумали, зря они ничего делать не станут. Нам надо прикончить этого парня в окне наверху и испариться. Ведь пока он цел, никому из нас не уйти.
Услышав, что Шольтен сказал «испариться», то есть удрать, Мутц сразу приободрился. «Удрать, — подумал он, — вот это здорово! Ведь мост мы удержали и, значит, свое сделали».
Альберт прямо-таки развеселился, и его безразличие сразу как рукой сняло. Он опять весь загорелся и стал вместе с Шольтеном прикидывать, как лучше всего обеспечить отход.
Шольтен снял каску, надел ее на карабин Хагера и медленно поднял его. В каком-то журнале Шольтен однажды видел снимок: солдат выставляет каску над бруствером, чтобы, ничем не рискуя, проверить, начеку ли противник. Шольтен уже не помнил, где он видел этот снимок. «Сейчас это неважно», — подумал он.
Едва лишь каска поднялась над парапетом сантиметров на пятнадцать, на той стороне раздался глухой щелчок, осколки камней просвистели у них над головой, и Шольтен убрал каску. Потом попробовал еще раз, но теперь уже Мутц заранее взял окно на прицел.