Чтение онлайн

Абсурдность состояла еще и в том, что героический порыв, как и всякий эмоциональный всплеск, легко вызвать, но совершенно невозможно регулировать и, тем более, направлять исключительно на пользу государству. «Советский человек», каким его стремилась создать система, был невозможен по определению, как невозможен покорный бунтарь, революционер-конформист, герой-трус. Отсюда этот полупьяный надрыв, драки, уголовщина, с одной стороны, и бесконечная, фантастическая ложь — с другой. Не может же страна приказать тебе быть героем только в определенные часы дня и только в определенных случаях. И если тебя воспитывали с детства на примере человека, грудью закрывшего пулемет врага, или девушки, погибшей под пытками в гитлеровском застенке, но не выдавшей своих товарищей, то почти невозможно примирить это с атмосферой лжи и доносов, в которой ты принужден жить.

Во всяком случае, романтическая пропаганда должна была сильно усложнять работу чекистов. Например, мы с изумлением узнаем, что ту же чекистскую «мельницу» под Хабаровском кое-кто выдержал, не расколовшись ни на «японской», ни на «советской» стороне, то есть пройдя через много недель пыток, и чекистам пришлось их расстрелять без суда, чтобы спрятать концы в воду. Там же, на этой адской «мельнице», — поразительный человеческий поступок, от которого просто мурашки по спине:

21 ноября 1947 года советский гражданин, китаец Ян-Лин-Пу, работавший поваром на «ЛЗ» (ложный закордон, официальное название фиктивной «Японской военной миссии») возмутился творившимся там произволом, побил посуду, уничтожил все кухонные предметы японского производства. Начальник отделения Попов совместно с негласным сотрудником Чу-Цин-Лином, опасаясь, что Ян-Лин-Пу может скрыться за границу, застрелили последнего.

Да ведь и тот несчастный из доклада Френкеля, что выпрыгнул из окна следственного кабинета в Куйбышеве на улицу и разбился, тоже совершил подвиг, ценой своей жизни разоблачив чекистский произвол. И сколько их было, тех, кто не сдался, не сломался, погиб кусаясь и царапаясь, безо всякой надежды даже на благодарную память потомков? История не сохранила их имен, дошли до нас только легенды, но именно благодаря им злу не удалось захлестнуть весь мир, ставши общепринятой нормой.

Война, как ни странно это звучит, внесла в параноический бред тридцатых годов некоторую долю нормальности. По крайней мере, появился вполне реальный враг, реальная угроза жизни близких, а значит, и вполне понятная человеку необходимость рисковать жизнью ради их спасения. Но по этой же причине оказалась такой успешной и сталинская патриотическая пропаганда, заразившая вирусом героизма военное и послевоенное поколения. Мы росли, не зная ничего, кроме войны, разрушения, смерти, с младенчества соображая, как подороже отдать свою жизнь:

Да, видимо, дело было не только в пропаганде. Иногда я думаю, что мы просто родились с какой-то тайной целью, заложенной в генах. Казалось, в своем последнем, отчаянном усилии выжить нация выбросила на свет поколение камикадзе, которое, дойди Гитлер хоть до Сибири, все равно разорвало бы в клочья его полчища. Европе сильно повезло, что война кончилась прежде, чем мы подросли. Но она кончилась, а сопливые смертники остались жить, сильно разочарованные, что «не досталось им даже по пуле», и уже неспособные ни на что другое.

Последствия для режима были самые катастрофические. С одной стороны, страну захлестнула уголовная романтика, которая, сколько с ней ни боролись, осталась господствующей «идеологией» среди молодежи и, в конце концов, пережила коммунистическую. При всех необходимых скидках на послевоенную неразбериху, безотцовщину и т. п. антигосударственная направленность этого импульса очевидна: все-таки эти «романтики» ушли «из подворотен ворами», а не комсомольцами-добровольцами на стройки коммунизма. Этих последних, когда они попадали в лагеря, ожидала самая свирепая расправа. «Малолетки», составлявшие к 1956 году почти 40 % заключенных, по свидетельству всех комиссий, направлявшихся перепуганным ЦК для расследования этого явления, были совершенно неукротимы.

С другой стороны, военная героика разбудила в народе дух сопротивления. Пошли восстания и в лагерях, и вне лагерей, сотрясая устои самой системы. Перемены стали неизбежны, даже если бы Сталин прожил дольше, хотя, конечно, его смерть была поворотным моментом. В частности, волна восстаний в Восточной Европе и особенно венгерская революция 1956 года, безусловно связанные с этим событием, наэлектризовали атмосферу и в самом Советском Союзе. Под танки пришлось бросаться не нам, а нашим сверстникам в Будапеште, что обеспечило им наши симпатии. Думаю, из тех 1416 осужденных в 1958 году по ст.70, о которых пишет Андропов, большинство пошло в тюрьмы «за Венгрию», как тогда выражались. Листовки, поджоги или просто отказ участвовать в выборах стали распространенным явлением.

Оживилась и интеллигенция, особенно круги ученых-физиков, где микроб вольнодумия, видимо, никогда не был истреблен до конца, даже при Сталине.

ЛАНДАУ группирует вокруг себя ряд физиков-теоретиков из числа антисоветски и националистически настроенных ученых еврейской национальности, — докладывал ЦК в 1957 году тогдашний глава КГБ Серов.

Любопытно теперь, 35 лет спустя, читать этот доклад, состоящий в основном из подслушанных чекистами высказываний Ландау, весьма типичных в среде интеллигенции того времени:

Отождествляя мятежников с венгерским народом и рабочим классом, происходящие события в Венгрии он характеризовал как «венгерскую революцию», как «очень хорошее, отрадное событие», где «народ-богатырь» сражается за свободу.

«…Венгерская революция — это значит практически весь венгерский народ, восставший против своих поработителей, т. е. против небольшой венгерской клики, а в основном против нашей.

…Настоящие потомки великих революционеров всех времен… То, что они сейчас проявили, это заслуживает позаимствования. Вот перед Венгрией я готов встать на колени».

Говоря о политике советского правительства в этом вопросе, он заявляет:

«…Наши решили забрызгать себя кровью.

…У нас это преступники, управляющие страной».

12 ноября 1956 года в разговоре у себя на квартире о наших действиях в Венгрии и на вопрос собеседника, что «если бы Ленин встал, у него бы волосы встали», ЛАНДАУ ответил:

«Но с другой стороны у Ленина тоже было рыльце в пуху. Вспомни кронштадтское восстание. Грязная история. Тоже рабочий класс Петрограда и моряки из Кронштадта восстали. У них были самые демократические требования, и они получили пули… фашистская система.

…Первое, что было сделано еще в октябре 1917 года, в течение нескольких месяцев произошла передача власти. Она была полностью передана в руки партийного аппарата. Была немедленно дана установка партии: грабь награбленное и бери себе. Ими все было сделано по науке.

…Это не ошибка, в этом была идея. На этом была сделана революция».

На вопрос: «Значит, эта вся идея порочна?» — ЛАНДАУ ответил: «Конечно».

«…Я считаю, что пока эта система существует, питать надежды на то, что она приведет к чему-то приличному, никогда нельзя было, вообще это даже смешно. Я на это не рассчитываю.