Чтение онлайн

Странный выполз на стол паук. Говорят – обозначает письмо. Но раньше они были могучие, многоногие, – а этот какой-то убогий, щуплый, и всего три ноги, – но передвигается быстро. Не письмо – а, видимо, имейл, компьютерное послание. Сжатое и убогое. Электронный век! Ну чего там? Говори. Только быстро! Но он убежал.

За окном по блестящей паутине летит солнечный блик, как телеграмма, – и тут же ответ!

На освещенном еще небосклоне вдруг объявилась бледная луна.

– А помнишь, как Настя говорила? – спросила жена. – Нуна!

Еще бы мне не помнить! Стояла на белом подоконнике, толстая, щеки из-за ушей (бабка придерживала ее за спину), а маленькие пальчики ее, сползая, скрипели по запотевшему стеклу. Над соседним домом висела огромная, страшная луна. Что чувствовала маленькая девочка, может, впервые увидевшая такое и еще не умевшая говорить?

– Нуна! – она вдруг показала пальчиком в небо и обернулась, улыбаясь, к нам. Первое ее слово!

– Помнишь, да? – произнесла жена даже радостно. Для нее Настя еще жива. Как можно расстаться с единственным в мире человеком, для которого наша дочь еще жива!

– А помнишь – юбилей тут ее справляли?

Я кивнул. Только для нас еще шесть кирпичей в земле, почти заросшие, – часть той шашлычницы, сделанной тогда.

– А помнишь, – проговорила жена, словно ничего плохого и не было, – тогда мы еще вина не могли достать, мясо замочить, и тогда Настя…

Я кивнул быстро, не дослушав, перебив, – долго не могу!

…Помню, я обмолвился Климу, и он сразу же решительно взялся за гуж, и мы с ним долго шастали с бреднем вдоль берега, выдавливая ногами из дна гнилостные пузыри. В результате в сетке оказались, в начале и в конце, большой рак и маленькая щучка. Помню, как мы явились, мокрые, пьяные, вонючие, но счастливые, и вручили трудовой подарок – рака и щуку!

– А где же лебедь? – засмеялась она.

Остроумная была дочка.

Спустился с крыльца. Здесь батя падал. Но меня, в отличие от него, некому будет поднимать! На часы глянул. Можно еще успеть – сходить исповедаться Олегу Тимофеичу. Вдруг он скажет: “Да ну. Ничего!” Святой человек – ему верить можно. Работает тут, в школе олимпийского резерва, веломехаником, чинит велосипеды ребятам своим и – тоже бесплатно – всем приезжающим к нему дачникам. Денег никогда не берет – только улыбается: “Ну что вы, зачем?” И в то же время – строг. Скажет мне правду, какую я заслужил: жить мне или уже умереть? А вдруг скажет: “Да ну! Ничего!” Я сделал два шага… третий уже быстрей! Но тут прозвенел звонок. Пора!

– Ну? Ты готов? – произнес Борис просветленно. На святое дело идем!

– Готов! Только… – я оглянулся на дом. – Давай поговорим не здесь… На озеро поедем.

– Ну… – он пожал плечом. Не совсем был доволен. Стройный его план покачнулся.

– Я скоро! – крикнул я в дом, с бряканьем стаскивая велосипед с крыльца.

Залетали вокруг, вверх-вниз, словно прихрамывая, белые бабочки – капустницы. Роскошь лета. Если едешь с определенной скоростью, рейки ограды исчезают и видишь как на ладони жизнь во дворах – все наслаждаются, не спешат. Веловидео.

– Нет. Так невозможно разговаривать! – он тормознул с досадой и слез. Держа рули, пошли наискосок через лес. Песчаная гора скатывается в горячую яму с сухими зарослями малины в блестящей паутине. Подставь горсть, щелкни по стеблю, и слепленная из душистых шариков малина сама отцепится и упадет в ладонь. Пальцами эту нежность лучше не брать, а кинуть ладонь ко рту и с сипеньем втянуть. Помять ее языком о нёбо. Последнее наслаждение! А вот еще гроздь – дернулся к ней, но рука моя спружинила о блеснувший гамачок паутины. Не пущает… а точней – ловит. Паутина желает повязать, сделать из человека блестящий кокон – у природы свои задачи, загадочные и злые. Вырвавшись из этого горячего зла, звенящего осами, лезем наверх, стоим на косогоре, отдуваясь. Ветерок холодит.

С соседнего, тоже песчаного, холма слепит сиянием крестов кладбище – рукой подать. Тополь там уже полностью спеленут паутиной, как саваном. Блестит. И ты исчезнешь в этой паутине, как мотылек! Исчезнуть в этой жаре и блеске кажется нестрашным и естественным. Нежными щекотными лапками насекомых природа осторожно пробует тебя, разминает… Ну – хватит пока! Смёл с лица и плеч эту нечисть. Ветерок! Наслаждайся – пока эти “лапки” тебя не оплели.

Над водой витают, блестят леска и паутина.

Мошки так и реяли над вечерней водой, все суетливей – и ниже. Что за парад? Господи! Глянул в даль – длинный ряд вдавленных в воду точек! Топятся эскадрильями!

Прислонив к дереву велосипеды, мы сидели на корнях, и я рассказывал все. Кроме дантесоведения – замешан еще.

Когда обокрали “будку” Ахматовой, где я временно проживал, журналисты, желая сенсаций, требовали с меня: что из подлинных вещей Ахматовой удалось найти? И в ярости я показал им: вот! Градусник Ахматовой!.. И после с ним покорил целый мир, блистая на конференциях!

В Ясной Поляне снял и украл наволочку со штампом – желая уже окончательно пасть.

– Да… Это серьезно! – произнес потрясенный Борис, отодвигая велосипед.

– Уезжаешь?

– Ладно. Лежи тут, – вздохнул он. Мол, сделаю, что могу… хотя шансов на спасение мало. Я смотрел ему вслед. Слезы блестели на ресницах. Уж лучше пусть наши друзья будут нашими проводниками в вечность, чем кто-нибудь!

Волны, хлюпая, изогнули строй утопившихся мошек, и их прямой ряд изогнулся зигзагом, буквою S.

Я закрыл глаза.

Больница – длинный одноэтажный дом, сразу за ней плавно поднимался зеленый луг, усыпанный… чуть не сказал – отдыхающими. Вдали луг как бы припухал, горбился – там была река, росли вдоль берега “головастые” наклонные ветлы с торчащими прутьями. Больные весело прощались с родными и переплывали на тот берег, кто на чем… больше на гробах, загребая крышками.

Пользуйся благоприятным случаем. Чего еще ждать тебе?

Полуразрушенные белые арки с обломками стен, к ним идут то ли комнаты, то ли бассейны – теплая вода по щиколотку, гладкое мраморное дно… наслаждение для голой ступни! Последняя ласка? Встав в арку, смотрел, как уходил непонятно в какое море и таял в блеске воды узкий изогнутый мыс с высокими тонкими пальмами. В начале мыса росли кусты, ветки их низко тянулись над узеньким пляжем, и в тени лежали люди и тихо переговаривались. И я прилег.