Чтение онлайн

Выпив его, Тукер кивнул и добавил:

— Точно.

Но Эйхорд не унимался:

— Дан, найди мне номер частной адвокатуры.

— По-твоему, я похож на паршивую телефонную книгу?

— Ты похож на плавающее дерьмо с летающей лодки «Каталина», но речь не о том, дай номер двести два, который ты вчера получил от меня.

— Сейчас. Жди. — Он, не обращая внимания на Эйхорда, тяжело уселся за свой стол, перекосив своей тяжестью треснутый, готовый развалиться стул, и с упоением занялся едой.

— Если можно, в этом году, пожалуйста, — терпеливо сказал Эйхорд.

— Черт, как жрать хочется, — жалобно простонал Дан, жадно запихивая в себя огромный сладкий пончик, — подкинь-ка мне еще один.

Работа в управлении Бакхеда шла своим чередом. Засасывала рутина, и Эйхорд, даже если бы очень хотел, едва ли мог что-нибудь изменить. Китаец и толстяк — Джеймс Ли и Дан Туни — были коллегами и друзьями Эйхорда сто лет: эти парни не бросали его все годы беспробудного пьянства, а со смертью Джеймса Дан и Джек осиротели и стали друг другу дороже прежнего. В последние месяцы Дан до смешного опекал Эйхорда. Вдобавок у него возникло ощущение, что он в чем-то обманул ожидания окружающих. Он начал небрежно относиться к работе, а когда ему назначили нового партнера, и вовсе стал делать все, чтобы вылететь с работы. Нечто похожее происходило и с Эйхордом.

Монрой Тукер, массивный, с огромными кулачищами, чернокожий детина был не лучшим партнером для Дана. Начальство, похоже, не понимало того, что, хотя Туни и работал многие годы в паре с китайцем, он не стал специалистом в межнациональных отношениях. Расовая ненависть была в крови у Туни и Тукера, и для одной упряжки они не годились. Отношения между ними были крайне неровными, но Дан в конце концов более или менее пришел в себя и начал постепенно возвращаться к нормальной полицейской работе. Однако до безупречности в выполнении служебных обязанностей было еще далеко.

— Ууух, — промычал Дан с полным ртом, передавая Эйхорду лист бумаги липкой рукой.

— Спасибо, — сказал Джек с демонстративной брезгливостью взяв листок двумя пальцами и стряхивая с него крошки.

— Только я в этом паршивом месте знаю, чего он хочет, — сказал Дан, с шумом прихлебывая кофе и рассеянно утираясь полой своей рубашки.

Расовая проблема — это, конечно, не единственное, что мешало нормальным служебным отношениям Тукера и Туни. И Эйхорд помнил, что это началось при расследовании первого же преступления, которым они совместно занимались. Женщина с ухажером погибли от пулевых ранений. Одно из тех дел, которые выглядят неправдоподобно, если облечь их в слова.

Джек вспомнил тот дом, будто это произошло вчера. Жалкая, захудалая двухэтажная квартирка, огороженная полицейской оранжевой лентой с табличкой: «Не заходить за полицейское ограждение». Он видит, как полицейские вводят внутрь, и кровь, и тела.

У каждого собственный стиль расследования. Эйхорд всегда стремился почувствовать преступление, понять самую суть, ощутить ауру. Дан, когда еще относился к работе серьезно, был труженик, работяга. Пунктуальный, дотошный. Его скрупулезность была незаменима при поисках улик. Тукер же походил на паровой каток. Его метод расследования заключался в том, чтобы нестись на всех парах до тех пор, пока не упрешься с размаху в стену.

— Здесь, — сказал Дан, и Эйхорд вошел в комнату, где лежал мужчина.

— Дробовик? — прозвучал риторический вопрос.

Выглядело это как самоубийство. Одно из тягостных бытовых дел, которые удается раскрыть раз в год по обещанью. С первых минут по свежему следу каждый занялся делом. Было похоже, что мужчина убил женщину тремя или четырьмя выстрелами в упор. Надо было очень сильно возненавидеть человека, чтобы так расстрелять, каждый раз вынимая использованные гильзы и отправляя новый жалящий заряд свинцовой дроби в то, что было человеческим существом. После этого он, по-видимому, убил себя.

— Он убил ее в спальне. Затем вошел сюда, сел на постель, все тщательно подготовил, приложил оружие к виску и выстрелил.

— Да, похоже.

— И размазался по стене.

Ружье слегка дернулось, и дробь полностью изрешетила лицо мужчины. Что остается от такого лица, представить невозможно, пока сам не увидишь.

Они с Тукером, Брауном и другими полицейскими были в спальне, где лежала женщина. Вдруг Туни прошептал Эйхорду пугающим шепотом, показывая на что-то в соседней комнате:

— Смотри!

Это было прилеплено к зеркалу. Усы мужчины, свисающие с одного конца верхней губы, как если бы они были сбриты ножом. Сообразив, что это такое, Туни слегка подвинул Джека так, что в зеркале смотрелось, будто Эйхорд носит усы мужчины, и, несмотря на кровь повсюду, запах и ужасное отвращение, оба они хмыкнули. А Дан сделал нечто непозволительное во время расследования преступления: потянулся и отодрал от зеркала усы и губу, брезгливо держа их на отлете. В глазах у него появился дьявольский блеск.

— Эй, Монро-ой, иди-ка сюда! — позвал он и проворчал: — Иногда, черт возьми, мне хочется, чтобы тебя уволили. Монрой! Как ты обходишься без усов?

— Зачем они мне?

— Потеребить себя за усы, когда что-то не ладится — это так успокаивает! Все чернокожие пижоны так поступают. А ты что же? Могу вот тебе предложить славный экземплярчик!

— Вот жопа! — сказал Тукер, поворачиваясь к Эйхорду. — Этот жирный недоумок опять валяет дурака!

Он терпеть не мог своего напарника, этого белого чурбана с его ослиными шутками. Но эта, последняя, была самой отвратительной. Эйхорд еще не успел ответить Тукеру, как толстый Дан шлепнул что-то на лицо черного копа, приговаривая:

— Вот! Теперь они у тебя есть. Посмотри-ка, — и придерживая руки полицейского, быстро подталкивал его к залитому кровью зеркалу так, чтобы Монрой мог увидеть себя с мужскими усами в обрамлении остатков губы. В ушах Эйхорда еще и сейчас стоял гневный рев Тукера, его непристойные проклятья, его дикий вопль потрясения и гнева. Он неистово лупил себя по лицу, стряхивая эту гадость, а затем с такой яростью кинулся на Дана, что тот чуть не попал в госпиталь. Эйхорд едва растащил их в разные стороны и с большим трудом успокоил Тукера, невероятное бешенство которого если и показалось присутствующим забавным, то они не рискнули это показать. Но в управлении и сейчас еще вспоминали иногда жестокую шутку толстого Дана: