Чтение онлайн

На стенах овощного ларька местный художник изобразил морковку эквилибристкой, а свеклу — стрелком из пистолета.

Над какой-то дверью Куприянов прочитал вслух: «Вдоха нет» вместо «Входа нет». И потом они долго повторяли:

— Есть вдох, есть!

Мимо прошел пожилой мужчина в голубоватой соломенной шляпе. Им показалось, что у него настороженный взгляд человека, каждую секунду ждущего крупной неприятности. И тут же они придумали целую историю — чего именно он боится.

Проплыла дама: очки с темными зеркальными стеклами делали ее похожей на сову.

Куприянов вспомнил вслух, как его санитарка Максимовна строго требовала в рентгенкабинете от больного:

— Стойте прямо! Смотрите в одну точку зрения.

Леокадия расхохоталась, а потом сказала серьезно:

— Вы знаете, я, наверно, типичнейшая учительница. Вот сейчас подумала о своем Рындине, и так захотелось его увидеть. Ну разве это нормально?

— Нормальнее и быть не может!

Леокадия покосилась: не шутит? Доверчиво продолжала:

— Он по своей натуре очень добрый. Только скрывает это. Недавно в порту измазались мазутом нырки, стали тонуть. Он их выловил, отмыл теплой водой с содой. Вместе с Валериком на чердаке интерната организовал «сушильный цех», а потом выпустили птиц в чистое море…

— Я уже полюбил вашего Рындина, — признался Куприянов.

Она посмотрела на него с благодарностью. А Куприянову вспомнился случайно подслушанный разговор, но он не стал сейчас передавать его.

…Недели три назад в рентгенкабинет пришла больная с направлением от туболога. В темноте он слышал, как она шепотом говорила Максимовне:

— У Лизки моей в интернате воспитательница… Мне перед ей за мое паскудство совестно бывает. Душевная она… И к Лизке — как родная…

«Это, наверно, Пальчикова», — вспомнил Куприянов рассказы Леокадии и посмотрел на обложку лежащей перед ним истории болезни. Так и есть — Пальчикова. Ему очень захотелось, чтобы у Лизиной мамы все было в порядке, и, к счастью, это так и оказалось.

…У витрины ювелирного магазина среди гор ожерелий, кулонов, колец, сережек Леокадия увидела какое-то страшилище на простенькой цепочке. На коричневой продолговатой деревяшке таинственно светились, как шляпки гвоздиков, глаза. Кричащий рот был сделан из медного кружка.

— Смотрите!

— Вождь инков и ацтеков.

— Я его куплю!

— Нет, я его вам куплю.

— Нет, я сама.

Она купила это чудище и повесила себе на грудь поверх цветастого сарафана.

— Мы должны дать ему имя, — таинственным шепотом сказала Леокадия.

— Атагульпа.

— Нет.

— Кванисимо де Бунзури.

— Нет, нет.

— Нашбог.

— Да!

Нашбог, посверкивая глазами, орал о чем-то своем.

— Он добрый или злой? — спросила Леокадия с надеждой.

— Злющий! Вон как ярится!

— Не может быть. Нашбог добрый.

— Правда, правда. Я не разобрался… Он смотрит на нас милостиво. А ну-ка, дайте мне его на минутку.

Она сняла Нашбога и протянула Куприянову. На металлической подбивке дощечки он процарапал перочинным ножом дату приобретения уродца и, снова надев покупку на шею Леокадии, произнес торжественно:

— Да хранит он вас от бед и принесет радости!

Леокадия предупредила бабушку, что придет не скоро. Та посмотрела испытующе.

Леокадия и Куприянов пошли тропинкой в горы.

Кроны сосен напоминали зеленые накренившиеся тарелочки на высоком шесте жонглера. Раскачивала зеленые лохмотья веток могучая ель, а рядом, в крапиве, у подножия другой ели, обуглившейся от удара молнии, суматошились муравьи. Заходящее солнце из-под синих туч осветило часть моря, и казалось, на горизонте пролегла песчаная отмель. Загорелые мальчишки протащили на кукане окуньков в голубовато-фиолетовых разводах. У берега в корзинах трепыхались щуки.

На небе появился лунный серп, и на самый кончик его словно присела отдохнуть звезда.

Они стали спускаться к какому-то селению. Странно — ни живой души. Молчаливые громады стен отливали синеватой белизной.

— Лунный город. Жители оставили его, спасаясь от неприятеля, — тихо сказал Куприянов, и Леокадии стало страшновато.

Это, вероятно, были строящиеся корпуса новых домов.

В дубовой аллее они остановились под деревом. Жалобно кричала ночная птица, прошелестела крыльями летучая мышь. Изредка на землю падали желуди. Алексей привлек к себе Леокадию, нашел пересохшие сразу ее губы.

— Жизнь моя… Жизнь моя…

— Но ведь нельзя, Алеша, нельзя…

— День без тебя — не дань.

— Я больна тобой! Знаю, что должна излечиться и не в силах это сделать. Откажись от меня!

— Ни за что!

— Откажись, я все равно буду любить тебя всю жизнь.

— Ни за что, ни за что! — Он провел губами по ее влажным волосам.

— Я совсем не знала, что такое возможно: быть тобой.

— Да, это так. А я с тобой сильный, все могу… лишь бы рядом ты… Помогаю больному — для тебя; воюю с дурнями — чтобы ты похвалила. Вчера просматривал истории болезни… Моя запись за третье января сумбурна, а за семнадцатое марта — особенно дорога…

— Почему?

— Я ее делал, возвратившись с совещания… Помнишь, мы сидели рядом?

Она припала щекой к его руке: значит, в нем было все то же и так же, как в ней.

— Мы всегда будем вместе, — прошептал он, словно давая клятву.

Она отстранилась, сказала печально:

— Но ведь мы не одни…

— Да… — Он будто остановился с разгона перед вдруг возникшей стеной.

Леокадия погладила его волосы, словно успокаивая, что все будет по-прежнему и не отнимет она у него то, к чему он привык, — ни сына, ни семью.

— Я уеду из Пятиморска, — тихо сказала Леокадия.

Алексей испуганно отшатнулся:

— Нет, ни за что!

— Я плохая. Я хочу на чужом несчастье построить свое счастье. Так нельзя, Алеша, нельзя. Я мучаю тебя, ты раздваиваешься. Со мной ты делаешься хуже — теряешь свою цельность. Я хочу, чтобы ты был прежним… Ты должен быть там…

Ночь Леокадия не спала. На рассвете сказала бабушке, что должна срочно уехать к подруге под Белгород.

Анастасия Никитична не на шутку встревожилась: