Мор
Шрифт:
Но темень – не помеха. Сейчас я и в кромешном мраке видеть способен, сейчас я уже не совсем обычный человек. Да и человек ли?
Хе-хе…
Едва сдерживая нервную дрожь, я прошелся вдоль стойки, вышел на середину зала и тихонько произнес:
– Э-ге-эй!
– Принес? – выступил из темноты ланский шпик. Не тот, что с пальцами-сосисками, а франт собственной персоной. Просто замечательно…
Ничего не ответив, я покачал в воздухе снятой с плеча сумкой и небрежно бросил ее на стол.
– Маркиз был непрост, но слишком любил свою жену.
– Сумка, – потребовал, как всегда, с иголочки одетый господин, явно осведомленный о странных пристрастиях чернокнижника, – дай ее сюда.
Я уловил в его голосе нотки нетерпения и лишь покачал головой:
– Где мои люди?
– Не играй со мной, мальчик, – оскалился шпион. – Лучше не играй.
– А то что будет? – хмыкнул я, но взял себя в руки и напомнил собеседнику: – У нас была договоренность: шкатулка против информации. Я свою часть сделки выполнил. Дело за вами.
– Мне нужна эта шкатулка. – Тот даже слушать ничего не стал. – Отдай немедленно!
– Рыбья кровь! – выругался я. – Вы узнали, где держат моих людей или нет?
– Сначала шкатулка!
– Хрена!
А в следующий миг я вдруг со всего маху шибанулся спиной о стойку, перекувыркнулся через нее и рухнул на пол. Только начал подниматься на ноги, а ко мне уже перемахнул франт.
Удар сложенными в щепоть пальцами был хорош. Резкий, жесткий, неожиданный. Да еще и усиленный скверной. Почти идеальный. Но – лишь почти.
Ибо в цель он не попал. Стремительно отшатнувшийся шпик перехватил запястье, выкручивая его, развернул к себе спиной и впечатал меня лицом в стену. И хоть столкновение удалось смягчить заранее выставленным плечом, в глазах все равно вспыхнули искры.
– Хитрить вздумал?! – прошипел франт, ухватил одной рукой за ремень, другой за ворот и легко вздернул в воздух. – Не с тем связался, мальчишка!
Хрясть!
Перелетев через стойку, я шибанулся о стол, скатился с него на пол и не успел толком прийти в себя, как остроносая туфля врезалась под ребра и перевернула на бок. Миг спустя меня приподняли с некрашеных досок и поставили на ноги, но лишь затем, чтобы со всего маху толкнуть в стену.
Дзинь! Голова угодила в оконную раму, и за ворот посыпалось битое стекло. Колени подогнулись, перед глазами посерело, и устоять удалось, лишь навалившись грудью на подоконник.
Сзади – издевательски неторопливые шаги.
Сильная рука стиснула плечо, встряхнула, развернула… и я ударил ножом, метя под ребра.
Куда там!
Клинок мерзко лязгнул о прикрытую камзолом кольчужную рубашку, а следующий замах и вовсе закончился ничем. Франт голой ладонью перехватил полосу острозаточенной стали, легко вырвал нож и выкинул его прочь. Зло оскалился и, ухватив за грудки, отшвырнул меня к стене. Я врезался в кособокий стеллаж и рухнул на пол, а сверху обрушились заставленные пыльным хламом полки. Только начал высвобождаться, как вдруг содрогнулась входная дверь!
Содрогнулась так, что едва выдержал засов!
И франту сразу стало не до меня: схватив оставленную на стойке сумку, он перевернул ее, вытряхнул содержимое… и разочарованно взвыл, не найдя искомое.
Все – теперь точно убьет.
Но тут очередной удар сорвал дверь с петель, и через нее в таверну повалили крепкие парни в цивильном. И шпик сдался. В ярости он рассадил об пол кувшин с вином и буквально растворился в темноте. Словно его в таверне и не было вовсе.
У меня такой трюк не выгорел. Ни рукой пошевелить, ни ногой. Если только уползти.
Но уползти не дали. Мордовороты споро растащили сбитые полки, а потом кто-то ловко саданул по затылку дубинкой, и ослепительная вспышка света сменилась тьмой.
Да, мама, пора ложиться спать.
Знаю… знаю…
4
Очнулся в каталажке. Уж в этом сомневаться не приходилось: нештукатуреные стены без окон; усиленная железными полосами дверь с узкой прорезью смотровой щели; намертво сбитые нары; параша, от которой нестерпимо несло мочой и рвотой.
Но в целом еще легко отделался. Тюрьма – это не могила. А ведь взбешенный франт только чудом голову не оторвал.
Так что я лежал и думал. Лежал – поскольку двигаться не оставалось сил, думал…
А чем еще можно в такой ситуации заняться?
Вот я и размышлял о всяком.
Например, спрашивал себя, на кой ляд связался с дурной компанией и не пошел по стопам отца. Стал бы сапожником, глядишь, и не оказался в столь неприглядной ситуации. И никаких проблем, никаких забот. Сводишь себе концы с концами и горя не знаешь.
После стал прикидывать, не получится ли унести отсюда ноги. По всему выходило – никак. Пусть даже и жгут душу остатки скверны, выбить дверь или проломить стену они не помогут.
Ну и самое главное, никак не давал покоя вопрос, какая муха меня укусила, когда столь опрометчиво, без всякой подстраховки отправился на встречу с франтом. Откуда взялась эта самоуверенность? Самый ловкий и умный, ага. Вот и огреб по первое число. Еще и в тюрягу угодил.
Но тут лязгнул замок, и все тяжкие раздумья как рукой сняло. Дверь распахнулась, заглянувший в камеру мордоворот приказал:
– Выходи.
Я глянул на него и от вопросов решил воздержаться. Так и так ничего не скажет, только оплеуху отвесит. С кряхтением и показной неловкостью слез с нар, перекинул остатки скверны в правую кисть и заковылял на выход.
– Руки! – потребовал тюремщик, которого страховал державший наготове дубинку напарник.
Протянул – и запястья немедленно стянула грубая веревка. Глянул на сложный узел и поморщился: зубами такой не развязать. Плохо.
– Шагай.