Мор
Шрифт:
В середине листа зияла обгоревшая дыра, и о смысле написанного приходилось только догадываться.
«Но помните – заточенная в душу скверна сохраняет связь с Бездной. Проявите неосторожность и станете окном в Пустоту. Лишь молитвы и праведный образ жизни защитят душу и разрушат противоестественную связь. И ни в коем случае не давайте потустороннему вырываться из вас на свободу!
Чем сильнее воздействие скверны на обывателей, чем сильнее трачены грехом их души, тем быстрей проявится тлетворное воздействие. Не позволяйте…»
Не позволяйте? Ну ясно в общем-то – не разбрасывайтесь силой направо и налево, а то окружающим не поздоровится. Держите скверну в себе… как-то так.
«Иногда, особенно при массовой одержимости, скверна может размывать границы между реальностью и потусторонним. Опасайтесь этого, ибо больше всего бесы алчут обрести материальное воплощение. И даже если нечистым не удастся совладать с праведником, остается шанс провалиться…»
Ага, помню-помню. Жнец, чтоб ему пусто было, нечто подобное в своей резиденции провернул. Ух, и натерпелись мы тогда!
А вот куда провалиться – непонятно. В Бездну? Похоже на то.
«Скверне можно придать материальное воплощение. Превратить ее в инструмент, в смертоносное оружие, способное уничтожить любого врага. Но будьте осторожны…»
Материальное воплощение? Будьте осторожны?
Вот ведь! А дальше?
А дальше – ничего. Я сжег последний лист, стряхнул пепел с подоконника на улицу и допил пиво.
Есть о чем подумать, но не более того. Жаль, бесовски жаль, что не удалось наложить лапу на полный список «Овеществленной тьмы». Неужели Малькольм Паре намеренно отобрал самые вершки?
Да неважно уже в общем-то. По крайней мере теперь понятны устремления экзекуторов. Начинают они с уничтожения бесноватых и спасения мира от скверны, а потом потустороннее потихоньку разъедает их души, и остается лишь жажда личного могущества.
Неуютная мысль. Потому как возникает вопрос: сколько продержусь я сам?
Или все же есть способы противостоять скверне, помимо праведной жизни? Ох, поговорить бы по душам с каким-нибудь братом-экзекутором. По душам – да…
Закрыв окно, я повалился на кровать и в ожидании Гуго и Берты незаметно для себя прикорнул. А проснулся уже под вечер, но вовсе не из-за того, что выспался. Нет – разбудил гомон пьяной гулянки.
Затянувший незнакомую песню нестройный хор голосов, крики, топот, дурной смех и терявшаяся во всем этом бедламе музыка.
Вот ведь хозяин сволочь! Какая, к бесам, тихая гавань? Тут больше разбойничьим вертепом попахивает!
И Гуго с Бертой, как на грех, меня до сих пор не отыскали!
Бесов праздник! Только пьяных кабацких драк для полного счастья не хватало! Но деваться некуда, придется спускаться. Мало ли чем оно в итоге обернется?
Придирчиво оглядев одежду, я оставил запыленный плащ и куртку в номере, а поверх рубахи натянул традиционную в этих краях жилетку. Без особого усердия обил с сапог засохшую грязь, обулся и убрал за голенище кошель. Немного поколебался и туда же сунул нож, специально оставив на виду потемневшую от пота деревянную рукоять. Вот теперь точно готов.
Когда спустился в обеденную залу, дым там стоял коромыслом. Чадил растопленный сыроватыми дровами камин, тянуло с кухни подгоревшей едой, раскуривали набитые табачным зельем трубки гуляки.
И вот эти самые вольготно расположившиеся за столами парни на мирных поселян не походили совершенно. Тут и без мундиров со споротыми нашивками ясно, что за публика собралась. Солдат, со службы уволенных, а то и просто дезертиров нелегкая принесла. И много их, дюжины полторы – никак не меньше.
Решив не мозолить им глаза, я уселся за свободный стол неподалеку от лестницы и стал присматриваться к ситуации. Две разносчицы с ног сбились, подносы с харчами разнося, а вот кувшинов вина за столами немного. И хоть парни ведут себя пока прилично, вид у приглядывавшего за порядком хозяина не шибко счастливый. Будто знает, что ничем хорошим эта попойка не закончится.
Что ж ты, сволочь, мне насчет тихой гавани голову морочил? Бравые солдатушки – это не та публика, к которой может подойти определение «спокойная». Уж я в свое время на эту братию вдоволь нагляделся.
Еще и Гуго с Бертой куда-то запропали!
Тем временем зашедший с улицы здоровяк с продубленной физиономией видавшего виды сержанта пригладил ежик седых волос и, обняв за плечи хозяина постоялого двора, принялся что-то ему втолковывать. Толстяк какое-то время мялся, потом окончательно поник и велел служанке притащить пару кувшинов крепленого вина. Парни дармовой выпивке откровенно обрадовались, а сержант снисходительно похлопал хозяина по пухлой щеке и присоединился к своим приятелям.
Да уж – без офицерского пригляда солдатики совсем одичали. Вовсе не удивлюсь, если они уже и на большой дороге пошаливают.
Тут вновь распахнулась входная дверь, и в задымленную залу вошел сутулый старик, сгибавшийся под тяжестью дорожного мешка. Переступившая вслед за ним через порог девица – дочь, служанка? – откинула с головы капюшон и поморщилась из-за витавших в воздухе клубов едкого дыма.
А вот это она зря. Не стоило так опрометчиво свое симпатичное личико мужланам показывать. Глядишь, и обошлось бы. А вот так – вряд ли.
За столами послышался восхищенный свист, черноволосая девица сразу осознала свою ошибку, но было уже поздно – к новым постояльцам зашагал все тот же неугомонный сержант.
– Леди! – протянул он руку брюнетке. – Ваша красота сводит меня с ума! Буду счастлив, если вы составите мне компанию на этот вечер!
– Оставьте в покое мою дочь! – попытался оттеснить его старик, но к нему немедленно подскочили двое парней и силой усадили за стол.
– Так что скажешь, красавица? – расплылся в улыбке седоволосый здоровяк.