Чтение онлайн

— Фамилия? — окончательно придя в себя, прошептал политрук Кац в круглые стекла маски, — Звание?

— Рядовой Цацкес, товарищ политрук, — глухо забухало под, резиной, вздувая маску по бокам.

— Цацкес? Вот ты где? Тебя, кажется, послали за знаменем?

— А вас, кажется, послали в патруль?

— Маруся, — проник в шкаф голос подполковника Штанько, — кто-то шепчется тут, а? Или мне мерещится?

— Мерещится, мерещится. Замотался, бедный, на службе. Обними свою Марусю.

Пружины матраса жалобно заныли.

Старший политрук Кац, надышавшись нафталина, замотал головой, готовый чихнуть. Моня зажал ему рот ладонью.

— Дай противогаз, — пускал пузыри политрук. — Уступи на минутку, я погибаю.

Моня не отвечал и сильнее сдавливал Кацу рот.

— Дай противогаз, — заскулил политрук. — Я требую… Как офицер у солдата.

Моня был нем как стена.

— Я прошу… как советский человек советского человека…

Моня не шелохнулся.

Крупные слезы струились из глаз Каца.

— Прошу тебя, Цацкес, как еврей еврея… — Старший политрук перешел с русского на идиш.

Тут Монино сердце не выдержало. Он стянул со своей вспотевшей головы очкастую маску. Кац напялил маску на себя, задышал часто и глубоко, вспучивая резину на щеках.

Политрук отдышался, пришел в себя.

— Рядовой Цацкес, — строго бухнул он из-под резины. — Ты таки попадешь на гауптвахту.

Моня сдавил рукой гофрированную трубку противогаза, и доступ воздуха в маску прекратился. Лицо политрука за круглыми стеклами побледнело, вместо воздуха он всасывал в рот резину. Политрук сорвал с головы маску, обнажив рыжий одуванчик. И Бог знает, как бы дальше разыгрались события в шкафу, если бы снаружи не послышался низкий, пронзительный вой.

Поначалу и Кац и Цацкес приписали этот вой Марье Антоновне, ее неистощимому темпераменту, но вой все усиливался, нарастал, вызывая холодок на спине, и они безошибочно определили его происхождение. Это выла сирена. По радио передавали сигнал воздушной тревоги.

— Воздушная тревога! — ворвался в шкаф голос диктора. — Вражеская авиация прорвалась к городу! Граждане! Спускайтесь в укрытия и бомбоубежища! Повторяю…

Подполковнику Штанько и его супруге Марье Антоновне не нужно было повторять. Они выскочили из кровати и, поспешно натягивая на себя одежду, ринулись на лестницу, по которой с воплями и плачем мчались вниз полуодетые соседи.

— Партийный билет при мне? — похлопал себя по нагрудным карманам подполковник Штанько. — Маруся, за мной!

Они покатились по ступеням, и топот десятков ног утонул в сухих ударах зенитных орудий. Осколки гулко застучали по железной крыше. Где-то поблизости ухнула бомба, тряхнув стены.

Цацкес и Кац вывалились из шкафа.

Взрыв повторился. Из оконной рамы со звоном посыпались осколки стекла. Холодный воздух полоснул их по ногам.

— Где убежище? Я вас спрашиваю, Цацкес? — Старший политрук путался в штанинах галифе. — Ведите меня в убежище!

— Пусть вас черти ведут, — лениво отмахнулся Моня Цацкес, деловито напяливая на себя обмундирование.

Косо подпоясав шинель ремнем, он сгреб винтовку, двинулся к выходу.

— Постойте, не оставляйте командира, — бросился за ним всклокоченный политрук, прижав к груди сапоги с портянками.

Рванула еще одна бомба. Им в спину ударила воздушная волна и под звон стекла вымела обоих из квартиры.

Они не вошли, а ввалились в душный, набитый людьми подвал. И стали осторожно протискиваться подальше от входа.

— Политрук! — послышался удивленный голос подполковника Штанько. — Вас бомбежка застала возле моего дома?

— Так точно, — пролепетал Кац.

— А это кто? — уставился командир на Моню. — Вот ты где, голубчик, ошиваешься? Тебя за знаменем послали… оказали честь… А ты? Куда отлучился? Небось у бабы застрял? В нашем доме? Га? Ботинки не зашнурованы, воротник расстегнут. Что за вид? Под трибунал пойдешь! Политрук, взять его под арест.

От нового взрыва посыпалась штукатурка с потолка и лампы в подвале робко замигали.

— Батюшки-светы, — пролепетала Марья Антоновна, прижимаясь к мужу. Ее слова не выражали сочувствия рядовому Цацкесу. Они выражали только страх. — Все пропало, — тихо причитала Марья Антоновна. — Сгорит дом, имущество… Всю жизнь копили…

— Молчать, — оборвал ее подполковник Штанько. — Наживем, Маруся. Были б кости, мясо нарастет.

И вдруг его осенило.

— Знамя! Где полковое знамя? Оставила наверху, курва? Все — загубила меня! Подвела под трибунал!..

Моня Цацкес в этот момент тоже вспомнил, что не только знамя осталось наверху, в квартире, но и его противогаз валялся на полу в спальне, а за потерю казенного имущества…

— Товарищ подполковник, — сказал Моня проникновенно, — разрешите мне… Принесу знамя!

— Ты? Молодец! Ступай! Спасешь знамя! Родина…

Моня не слушал, что дальше нес подполковник Штанько, впавший в слишком возбужденное состояние, а протолкался к выходу и поскакал по ступеням на четвертый этаж.

Двери квартиры Штанько были распахнуты настежь, и холодный ветер из разбитых окон шевелил простыни на смятой кровати. Моня надел на себя противогазную сумку, сунул под мышку пакет со знаменем и уже в прихожей споткнулся о ремень с кобурой, откуда торчала рукоятка пистолета. Это, вне всякого сомнения, было личное оружие подполковника Штанько. Моня прихватил с собой и ремень с пистолетом.

Подполковник Штанько чуть не прослезился, бережно принимая у Мони пакет со знаменем. И сидевшие в подвале жильцы дома, штатские люди, тоже растрогались при виде этой сцены.

— От лица службы — благодарю!

— Служу Советскому Союзу! — неуверенно произнес Моня Цацкес, и несколько женщин вокруг них заплакали.

Марья Антоновна при всех обняла Моню и поцеловала в губы.

Моня протянул подполковнику его пистолет с ремнем и вытянул руки по швам.

— Рядовой Цацкес готов идти под арест.