Чтение онлайн

И даже мастер дрожь пера

унять не может без описки, —

его затворная пора

не ведала к а к будут тискать.

«Поэт? Бесстыден стань и наг,

на смех зевакам — проститутом».

Но отрекайтесь от зевак,

не соглашайтесь жить в согнутых.

Честнее — отойти от слов,

устав по-волчьи огрызаться,

растаять в дебрях городов,

чтоб никогда не отыскаться.

Приметы будущих времён

готовы наши сжечь архивы.

Спешите, сокращая сон,

пока вы есть, пока вы живы!

4

Я книгу дочитал до середины

и вдруг как бы споткнулся о строку,

где «человек — венец первопричины,

на многое способен на веку».

Читаю дальше, усмехнувшись криво,

но мысли возвращаются назад.

О, как бы я привольно и счастливо

жил, если б мог свой век толкнуть под зад!

Здесь даже самый сильный не свободен,

заботами придавлен, как Атлант.

И долго тот подвижник не походит,

воспринявший мечтание как факт.

Что можно изменить на этом свете,

сто раз приговорённом на конец?

Как обуха не переломишь плетью,

так у творенья не сорвёшь венец.

5

За окнами галдят о самовластье,

народы навзничь голодом кладут,

и тот мудрец, с его мечтой о счастье,

пусть лучше помолчит, а то распнут.

Уже у лета на исходе силы,

курлычат стаи птичьи в стороне.

Не знаю где и как, но здесь, в России,

не нужен человек своей стране.

Он, точно лист на облетевшей ветке,

статист в массовке, бортовой балласт,

у ФСБ и Бога на заметке,

а в сущности — всего один из нас.

Но нет ему спасенья и прощенья,

когда он данность примет, как закон,

и, в глубине кипя от возмущенья,

прильнёт к рукам властительных персон!

АМУРСКАЯ ОДИССЕЯ

Василию Пескову

Глава первая

Я жизнь свою истратил на зарплату,

тянулся из своих последних сил,

но вырывались те, кто шли по блату,

а честных труд и алкоголь косил.

Казалось, жилы лопнут, точно струны,

нырну в петлю, а дальше — в прах и пыль…

Но сжалился Господь, послал мне шхуну,

отправленную в доки на утиль.

Она лежала, привалившись на бок,

с дырой в борту, как недобитый кит.

Когда б не жалость, на киль плюнул я бы,

списали — и пускай себе лежит.

Глаза боялись, точно в поговорке,

но руки были, всё-таки, сильней!

Облазив трюм, простукав переборки,

я понял: нет посудины прочней.

На совесть корпус сделали японцы, —

двойной оббив, такой не утонуть.

И от восхода до захода солнца

я плотничал, полста не взяв на грудь.

Мне сбережений не набрать на рею,

ну, разве, на поллитру от тоски…

И от щедрот своих, меня жалея,

давали в долг крутые мужики.

— Построишь, обновишь покрасивее,

и нас с собой возьмёшь, коли не жлоб.

— Не сумлевайтесь, милые, в Рассее

она и я — вам верные по гроб.

Пройдя гряду тяжёлых зим и вёсен,

я понял, что до срока не помру,

ведь, посвежевши от сибирских сосен,

посудина дрожала на ветру.

Когда спускали с сыном на свободу,

она шла робко, душу бередя,

предчувствуя нутром большую воду

и рёбра поджимая загодя.

Глава вторая

Эх, не было печали,

да черти принесли.

Братки уж на причале:

— Обкатывай рубли!

Коробки тащат с водкой

и малолетних шлюх.

А разговор короткий:

— Не лезь, бля, выбьем дух!

На палубе кровища,

в каютах бабий визг,

и по-пиратски свищет

в снастях амурский бриз.

Я раньше б про такое

и думать не посмел.

Уже не знаю: кто я?

Но чувствую предел.

Я сам — мужик, не тряпка,

прижмут — не выйду весь.

Раз нет у нас порядка,

он где-нибудь да есть!

Собравшись всей семьёю,

мы к выводу пришли:

впустую ждать покоя,

пока мы у земли.

Ну, дочь с женой не тронут,

а мне с сынком — аркан.

Да и не все же тонут, —

уходим в океан.

Глава третья

Над нами в звёздах бездна та ещё,

а в бездне вод свои права,

но есть среди людей товарищи,

и в океане — острова.

В бескрайней дали, как в обители,