Молоко кобылиц, Бурлюк Николай Давидович

Молоко кобылиц

на обложку

Бурлюк Николай Давидович

Шрифт:

«Богиня Сехт жар пламени и битвы…»

Богиня Сехт жар пламени и битвы Пыл гнева с головою льва В тебе гранитные молитвы В тебе гранитные слова Как здесь прекрасно женское начало Но этот лев, — но этот хищный лев Вселенной всей тебе объятий мало Живущая гроба преодолев Из сна веков дошла неотразимо Ты вечное и прежде и теперь Телесна страсть тебе прямое имя К реальной вечности приятственная дверь.

1908 г.

Сумерки («Возможность новая усталым взорам мрак…»)

Истлевшие заката очаги о синяя возможность ночи

Д.Б.

Возможность новая усталым взорам мрак О тьма свинцовая пастух дневных гуляк Бросая полог свой по всем путям бредешь О сумрак час немой туманность, нега ложь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты обещал сдержать неистовое слово Темнела улица вечерний топот рос Обыденная муть вливалась в сердце ново А где то веяли кристаллы рос Отравы мучили и сумерки томили Искал доверчивых и пригвожденных глаз Неслись далекие устало ныли мили Под грохот рухнувших испепеленных ваз И что же как всегда над четким парапетом Вдруг встала смерть свой остов обнажив А медленный закат ложился тонким светом В глухие болота испепеленных нив.

1907 г.

Николай Бурлюк

«Ущербленность»

Цикл I-й

«Что значит?! Шум и шум к весне…»

Что значит?! Шум и шум к весне, Лед ломится, и птица скачет, Мой друг, что значит?! Печален я: иной стране Мой плен назначен; А я в земле стараюсь Найти свой тонкий волосок желанья, Что люди верные зовут душой питанья… И безнадежен и бесспорен, Под смак резиновой езды, Я вырву приворотный корень Сквозь щелку дальния звезды.

Бабушка

Постаревши, расскажу В понедельник про венчанье И старушечье шептанье Втихомолку разбужу. Вторник завтра, завтра гости, Хором, хором повторим: — Каменеют с годом кости И кадильный слаще дым. А средою утомлен Буду слушать снова, снова От венца до похорон, Шорох каменного слова.

«Ползу на край сварливой крыши…»

Ползу на край сварливой крыши И темных улиц вижу бег, Последней ночи белый снег Над городом султан колышет. Целую грань последней выси, Журчит во двор туманный дождь, Мой жребий от тебя зависит, Изнеможденной рати вождь

В трамвае

Злой мальчишка, я слепой — Над ними не смеются, Злой мальчишка, пред толпой Все дороги рвутся Мне на седьмой, а он кричит: «Седьмой вот здесь», — а это восемь; Злой мальчишка, меня влачит И бьет дорога лосем. Мне на седьмой, мне на седьмой, А это восемь, восемь, — И мы за зрения спиной Едва ли жалость сносим.

Пятый этаж

Одно мне утешение, Под взглядом мокрых крыш, Твое больное пение Через ночную тишь. Одно мне утешение, Под язвами лица, Вечерних дымов рвение Под молот кузнеца

«В твоих руках мой день спадает…»

В твоих руках мой день спадает Минута за минутой. Ногою необутой Полдневный луч меня ласкает Прищурившись от ярких светов И ухватясь за тучу, Я чей-то призрак мучу, Средь опостылевших предметов.

«В ущелье уличного дыма…»

В ущелье уличного дыма Зловоний непрейденный ряд Тобою услажденный яд С брегов замерзшего нарыма. Интеллигент и проходимец На перекрестках, площадях Следишь автомобильный прах. Куда смущенный не подымется. К весне, когда все так стыдливо, Ты с первым солнечным лучом, Как мальчик лавки с калачом, На талый лед глядишь пытливо. И если в город опрокинется Тумана емкая скудель, Поверь, заботливый апрель Осколки скорченные вынет

«Благоговейно улыбаясь…»

Благоговейно улыбаясь Стираю с пят живую пыль И на прирученный костыль Смотрю перед собою каясь: Огонь, ты греешь мать и братьев И круг родного очага, А путника давно нога Сокрыта теплого пожатья. И, запрещенный тусклым взглядом Повсюду вянущих людей, Влачусь по снеговой воде К высоким башням и оградам

Александра Экстер. Пейзаж

Рисунок Владимира Бурлюка

«В степи восхода солнце ищет…»

В степи восхода солнце ищет И, как неутомимый крот, Чрез горизонт застывший прыщет Смятенных туч водоворот.

«О берег плещется вода…»

О берег плещется вода, А я устал и изнемог, Вот, вот наступят холода, А я от пламен не сберег.

«Смыкаются незримые колени…»

Смыкаются незримые колени Перед моленьями моими. Я, темный, безразличный пленник, Шепчу богов умерших имя. Я не приму твой трепет ночи Хвала согбенная бессилью. Меня заря, быть может, прочет Работником дневною пылью.

«Я изнемог, и смутно реет…»

Я изнемог, и смутно реет В пустой груди язык чудес… Я, отрок вечера, вознес Твой факел ночь, и он чуть тлеет, Страдальца взор смешно пленяет Мои усталые глаза. — Понять могу ли, егоза, Что уголь не светя согреет Я зачарованный, сокрытый, Я безглагольно завершен, — Как труп в непобедимый лен, — Как плод лучом луны облитый. Я, ни юродивый ни льстивый, Смыкаю перед тьмою взор И, подходя к подошвам гор, Хочу обуться торопливо.

1 2 3 4 5 6 7 8